Чтение онлайн

Лейтенант вдруг выругался, схватился обеими руками за голову.

— Порожняк! Скоро его подадут. Мильон дел, океан работы! Извини, Алексей Иванович, я потом еще заеду. Ты подумай, может быть, и найдешь резину для прицепа, а?

И прежде чем Горшков успел опомниться, лейтенант схватил его за руку, потащил за собой на улицу и втолкнул в стоящую у подъезда эмку.

— Поехали, Сережа! Живо!

Молоденький паренек-водитель ответил: «Есть поехать живо» — и машина пошла, трясясь и подпрыгивая по крупному булыжнику. Замелькали темные домишки окраинных переулков, станционные огни отодвинулись в сторону и вытянулись в цепочку, сбоку ползли кирпичные заводские корпуса, их закопченные окна подмигивали отблесками электросварки.

— Механик! Шутка сказать! Он мне нужен, как воздух! Только настоящий! Если сработаемся, будете довольны.

Эмка вышла на асфальтовое шоссе. Шофер увеличил скорость. В машине сильно запахло бензином и отработанными газами.

Лейтенант чихнул, закашлялся.

— Чертова душегубка, чтоб ее холера взяла! — выругался он и опустил стекло.

— Вот цех. Мы его переоборудовали в первые месяцы войны. Раньше здесь штамповали ножи, вилки, кастрюли. А теперь… — Лейтенант оглянулся. Горшков стоял за его плечом. — Одним словом, работаем для фронта. А вы думаете, так просто было наладить это хозяйство?

Он кивнул на стену, где висела карта Советского Союза.

— План! Конечно, его можно составить и обеспечить снабжение сотен заводов. А каким планом предусмотришь появление тысяч вот таких маленьких производств? А ведь и нам — как вы думаете? — нужны станки, металл, инструмент… Фонды! Это сплошной кошмар! Но, слава богу, есть еще люди! Например, секретарь райкома Николаев. Нам дали кое-что, и мы пустили цех. Работаем ничего себе. Столяры едва успевают сколачивать тару, даже во дворе ящики с продукцией слежены под брезентом.

Примак взмахнул короткими руками и прищурил один глаз.

— Порожняк! Если бы вы, товарищ Горшков, могли представить на минуточку, как трудно получить в наше время товарный вагон — тысяча и одна ночь! И все же диспетчер звонит — подали! А мне стыдно, потому что я буду грузить его целые сутки… Четыре трехтонки — весь мой парк! Шофёры сменяются на ходу. Изделия, продукты, металл, стройматериалы — все надо возить. На хлебозавод я давно уже посылаю ломовую телегу: а попробуйте не подвезти рабочим к обеду хлеб — шутка в деле! Вы думаете, так не бывает?

Он задернул штору и, прихрамывая, заходил по комнате; его старческие одутловатые щеки подрагивали.

— Вы видели мою эмку? Она ведь еще ничего, правда? Ну, так отдаю ее за любой старый грузовик. Думаете, кто-нибудь берет? Нет. В моем гараже стоят еще четыре трехтонки, ну, кузова — холера с ними! — могли бы сделать плотники, доски есть. Нет моторов, коробок передач, я не знаю чего еще… Фронт. Солдат готовится к решающему наступлению, надо дать ему вдоволь боеприпасов, а они лежат здесь под брезентом и ждут грузовика…

Примак перестал расхаживать и остановился перед Горшковым, вопросительно подняв черные брови-треугольники. Тот пристально рассматривал лежащую на на столе бумагу. Лейтенант сел за стол и надел очки, Это было служебное письмо, отпечатанное на фирменном бланке с крупным заголовком: «Металлургический завод».

— Сколько весит ящик с боеприпасами?

— Тридцать килограммов, это без взрывчатки, заряжают в другом месте, — машинально ответил лейтенант. — А что?

— А сколько ящиков помещается в кузов трехтонки?

— Пятьдесят. А что?

Горшков взял из деревянного стаканчика карандаш и, пригнувшись над столом, начал подсчитывать что-то на полях газеты.

— Да вы садитесь, садитесь, — поспешно сказал Примак. Он смотрел на склоненное лицо Горшкова, на его пальцы со следами масла, на потертый комбинезон. «Похож на механика. А глаза грустные. Это хорошо». Почему грустные глаза — хорошо, лейтенант и сам не знал.

Горшков бросил карандаш в стаканчик.

— Получается, что ваши трехтонки ходят загруженными наполовину: груз габаритный, а вес—вот, — он придвинул газету. — Нужны прицепы.

— Открыли Америку! — Лейтенант вздохнул и снял очки. — Думаете, я не пробовал достать? Никто слушать не хочет! Один прицеп, впрочем, предлагают в комендатуре. Так он без резины.

— Вы говорили, что плотник и доски есть. А сварка и два-три слесаря найдутся?

Примак насторожился. Он вдруг почувствовал, что Горшков имеет в виду что-то определенное. Не станет же этот парень молоть попусту… Лейтенант вынул из ящика стола и разложил на газете консервную банку, ломоть хлеба, луковицу и раскрытый карманный нож с присохшими к лезвию хлебными крошками; сильным ударом всадил нож в банку, по краям отверстия выступили рыжие капли томатного соуса.

— Столовая откроется только в четыре утра, для ночной смены. Угощайтесь.

Горшков невольно улыбнулся.

— Я же еще не заработал. А если не справлюсь? Лейтенант развел руками.

— Теряю на этом банку кабачков, большое дело! Давайте знакомиться. Я — Примак, Борис Григорьевич, начальник здешнего комбината. Да вы ешьте, не стесняйтесь. Поспите пока эту ночь здесь, на диване… Так как же с прицепами?

— Товарищ Примак, вы знаете товарную станцию, где задержал меня комендантский патруль?

— Еще бы не знать, она у меня в печенках сидит! Оттуда мы отправляем боеприпасы.

— Через эту станцию проходят эшелоны с побитой техникой. Я видел там тягачи, автомобили. Их везут для переплавки на металлургический завод, так?

— Так… — ответил лейтенант и в нетерпении приподнялся с места. Рука его потянулась к телефону. — Но вам, Горшков, отдохнуть бы, наверно, надо, а?

Горшков налил из графина воды, отпил глоток и вытер ладонью губы. Потом достал кисет. Примак оторвал уголок газеты и тоже взял щепотку самосада. Он вгляделся в бледное лицо Горшкова, поймал грустный взгляд его карих глаз.