Шрифт:
Сергей Довлатов
From USA with love
В семидесятые годы я был писателем-нонконформистом с большими претензиями и без единой опубликованной строчки, не считая журнально-газетной халтуры. Мои амбиции были обратно пропорциональны возможностям, то есть отсутствие возможностей давало мне право считать себя непризнанным гением. Примерно так же рассуждали и мои друзья.
Наши мечты и надежды были устремлены на Запад. Мы следовали принципу обратной логики: если у нас все плохо, значит, у них все хорошо, вернее, то, что плохо у нас, должно быть замечательно у них. Стоит нам опубликоваться на Западе, и все узнают, какие мы гениальные, бравые ребята.
И вот я на Западе. Гения из меня пока не вышло, некоторые иллюзии рассеялись, зато я неожиданно превратился в среднего американского писателя русского происхождения, одного из сотен тех, кто публикуется в приличных журналах и выпускает свои книги в приличных издательствах.
Боюсь, что многие из моих друзей, оставшихся в России. все еще находятся во власти иллюзий, как насчет собственной гениальности (поскольку возможностей у них там не прибавилось), так и по части райской жизни на Западе.
Мне давно хотелось обратиться к ним с письмом на тонкой папиросной бумаге, которое знакомый итальянец готов переправить в Россию, прибегнув к одному из способов разработанных нами совместно. Вот примерный текст этого, все еще неотправленного, письма.
Дорогие мои!
Вынужден быть крайне лаконичным, дабы письмецо уместилось в тайнике знакомого сеньора. Поэтому - только о главном, только о наших с вами литературных делах...
Знайте, что Америка - не рай, не филиал земного рая, и это, я думаю, мое главное открытие на Западе. Мое постижение Америки, вернее (ближе к делу) литературной жизни на Западе, делится на три периода.
Сначала все было прекрасно: издательств русских много, газет и журналов более чем достаточно, цензура отсутствует.
Затем все было ужасно: гонораров русские журналы не платят, издательства публикуют всякую чепуху, отсутствие цензуры (при отсутствии серьезной критики) - плодит графоманов.
А затем все стало более или менее нормально. Оказалось, что в Америке есть все, дурное и хорошее, ибо свобода равно благо склонна к ужасному и замечательному, как луна, равнодушно освещающая дорогу и хищнику, и жертве, или как солнце, под лучами которого одинаково быстро вытягиваются сорняки и ржаные колосья...
Мы поменяли не общественный строй, нс экономическую формацию, не географию, не климат и тем более - не собственную натуру. Человек не меняется и формы жизни остаются прежними. Меняем мы одни печали на другие, только и всего. Лично я решительно предпочитаю здешние печали.
Когда-то я старался проникнуть в официальную советскую литературу. Затем мне хотелось думать, что я принадлежу к неофициальной советской литературе. Затем я уехал и без особого труда прибился к литературе эмигрантской. Еще через два года мои рассказы сгоряча перевели на три-четыре языка, и я, наконец, понял главное.
Бессмысленно делить литературу на официальную и подпольную, на русскую и советскую, на литературу метрополии и диаспоры. Существует одна литература мировая. И если вам повезло от рожденья (талант), и везение продолжается (хороший переводчик, дельный литературный агент), то через определенное время вы станете частицей мировой литературы. Пусть микроскопической, но все-таки частью огромного целого.
Перелетев через океан, вы окажетесь далеко не в раю. (Я говорю сейчас не о колбасе и джинсах, речь идет только о прозе.)
Цензура, действительно, отсутствует, а вот конъюнктура име ется. (Я давно заметил, что гнусности тяготеют к рифме. Цензура-конъюнктура... Местком-горком-профком...) Дома мы имели дело с идеологической конъюнктурой. Здесь имеем дело с конъюнктурой рынка, спроса. С гнетущей и непостижимой для беспечного литератора идеей рентабельности.
Русский издатель на Западе вам скажет:
– Ты не обладаешь достаточной известностью. Ты нс Солженицын и не Бродский. Твоя книга не сулит мне барышей. Давай я издам ее за твой собственный счет...
Американский издатель поведет себя гораздо деликатнее. Он скажет:
– Твоя книга - прекрасна. Но о лагерях мы уже писали. О диссидентах писали. О КГБ и фарцовщиках писали. Тошнотворная хроника советских будней надоела читателю... Напиши что-нибудь смешное об Америке... Или о Древнем Египте...
И при этом вы будете лишены даже последнего утешения неудачника - права на смертельную обиду. Литература здесь принадлежит нс государству, а издателю, а издатель вкладывает собственные деньги, так почему бы ему не относиться к ним бережно?
Тем нс менее, вас рано или поздно опубликуют, как по-Русски, так и по-английски. Русские издательства вырастают, как грибы. В конце концов издадитесь за собственный счет. Это недорого.
Американский же рынок практически безбрежен. Талантливая серьезная книга рано или поздно найдет издателя.
Издателей здесь сотни, может быть - тысячи. Одному из нескольких тысяч серьезная книга покажется рентабельной, или, как минимум, не слишком убыточной.
Несерьезная - тоже. (При наличии таланта.) И какую бы макулатуру вы ни производили, от высокой дидактики до низкой порнографии (а я уверен, что производство классной макулатуры требует таланта, навыка и даже мастерства), американский рынок поглотит се. И может быть, вы станете первым из русских литературных ремесленников, заработавших в Америке большие деньги...
Разумеется, вас могут ожидать здесь досадные неожиданности. Hздатель русских книг вам скажет (или промолчит, но вы услышите):
– Ты жил в Союзе и печатался на Западе. Ты мог легко угодить в тюрьму. В таких случаях западные газеты поднимают шум. Это способствует продаже твоей книги... А сейчас ты на воле. И в тюрьму при твоем образе жизни угодить нелегко. Поэтому я откладываю издание твоей книги до лучших времен...
"До лучших времен" - это значит - пока я не сяду в американскую тюрьму?!..