Фраер
Шрифт:
Что-то раздражённо бубня Петрович плетётся на выход из барака.
Виталя кричит ему в след:
– Пидовка старая!
Оскорбление повисло в воздухе и, кажется, плавает в тишине барака.
Таксист втянув голову в плечи, непроизвольно ускоряет ход и пулей вылетает из дверей. Потом он долго гуляет в локалке, грустно размышляя о современных нравах и заглядывая в окна барака.
Колесо укоризненно качает головой.
– Вот мудила с Нижнего Тагила! У самого имя, капитан Немо, а хавало открывает будто Христа в одеяло заворачивал!
* * *
Каждый грешник не настолько грешен, чтобы не иметь трактовки своего греха. Каждый из падших имел за душой мотивировку оправдания своего греха.
Крадуны и грабители считали себя борцами с социальным неравенством. Даже клюквеник Костя, обнёсший сельскую церквушку на моё резонное замечание, дескать как же так, Божьего гнева не боишься что ли, разразился целой проповедью, дескать батюшка был грешен, вот он его и наказал.
Вот и Колобок пришёл к выводу, что он не настолько грешен, как наказал его суд.
Миша попросил меня написать для него помиловку. Как он сказал - пограмотнее.
В лагере были настоящие профессионалы эпистолярного жанра. Мастера по составлению слёзных и пронзительных прошений. Но Колобок обратился именно ко мне. Наверное сказалась, уважение к моему высшему образованию.
Слышавший наш разговор Петрович тут же разразился брюзжанием, что вот дескать зэки пошли, у советской власти помиловку просят, не то что раньше, блатные на смерть во имя воровской идеи шли, ни ножа ни фуя не боялись.
Виталик тут же привычно послал таксиста на детородный орган и конфликт был исчерпан.
Я не очень верил, что моя писанина может что-либо изменить в Мишкиной судьбе, но как будешь отговаривать человека, который сидит уже девять лет, а впереди еще три.
Сидельцы со всех сторон давали советы как писать. Гриша- материубийца кричал.
– Ты чего пишешь, писатель! «Уважаемый господин президент...прошу учесть»... Так даже у бабы не просят! Не просить надо, а требовать!
– Хорош!
– Переживал Колобок.- Много вас тут шибко грамотных. Сейчас сам писать будешь!
– И напишу!- Заводился Гриша.
– Ага напишешь!- Не соглашается Колобок.- Ещё десятку добавят!
Барак взрывался от хохота.
Я не реагировал. Думал. Оттачивал в уме формулировки.
Колобок притащил откуда-то папиросу с анашой. Мы выкурили её в локалке, и ко мне пришло вдохновение. Как говорили классики, Остапа понесло.
Каждые полчаса Миша бегал заваривать чифир. Творческий процесс продолжался до отбоя.
Получилось не прошение о помиловании, а песня! Конечный продукт
представлял собой нечто среднее между ультиматумом и представлением на награждение.
Я упирал на то, что престарелый отец Колобка, фронтовик, участник парада на Красной площади в ноябре 1941 года. Участник штурма рейхстага.
Что он может не дождаться из тюрьмы своего единственного сына.
Что Михаил в прошлом передовик производства, потерявший глаз во время перевыполнения плана. Убийство совершил в состоянии крайнего раздражения, вызванного противоправным поведением потерпевшей. Но в своих действиях уже давно уже раскаялся. И много ещё всякого.
Я прочел помиловку вслух. Её слушал весь барак. Решили отправлять её через волю. Потом Колобок поставил свою подпись, а утром отдал бесконвойникам, чтобы они отправили письмо через вольняшек.
Шло время, месяц за месяцем. Колобок ждал и радовался как ребёнок. Говорил, что если через три- четыре месяца нет отказа, значит помиловка попала на рассмотрение.
Сам я никаких жалоб и никаких просьб о помиловании или пересмотре дела — не писал. Зачем? Шесть лет, это не срок. К тому же в отличие от многих знал, что был виноват.
* * *
Мы курили анашу на лестничной площадке под крышей ПТУ.
Там осуждённым давали профессии, которые должны были помочь им порвать с преступным прошлым. Были группы сварщиков, электриков, швей- мотористов.
Нужно было подняться вверх по загаженным, вышарканным ступеням металлической лестницы. Железные, тронутые ржавчиной перила качались при прикосновении.
Но зато при взгляде вниз был виден лестничный пролёт и в приоткрытую дверь затоптанное, заплёванное крыльцо. Всё напоминало подъезд какой- нибудь хрущобы. На какую то долю секунды возникало ощущение, что ты не в зоне.
Если смотреть вверх, через маленькое мутное окошко, была видна крыша девятиэтажки, в которой я раньше жил. Как говорится, раньше жил напротив тюрьмы. Сейчас напротив дома.
Я смотрю на обосраный воробьями подоконник.
На душе тоскливо. За окном вместе с облаками проплывала моя жизнь.
Неужели мне придётся чалить все шесть лет?
Из окна барака звучала песня Марины Журавлёвой, и зловещие тени через окно уползали с лестничной площадки на улицу.
И оставались там.
Подходило время возвращаться в барак. Не хотелось возвращаться в реальность, в которой, было неуютно моей больной душе.
* * *
В зоне была расконвойка. Расконвоированные зэки жили в зоне, но работали в городе. В основном на ЖБИ, или на кирпичном заводе. Среди расконвойников не было простых ребят с улицы, у каждого из них была лохматая лапа в администрации лагеря, у кого то кум, у кого то замполит, так как за одно примерное поведение за колючую проволоку вряд ли бы кого отпустили.