Форпост
Шрифт:
А ночью, уже в общежитии, встав с казенной кровати, подойдя к заиндевелому окну, фиолетово озаренному уличным фонарем, мерзлым крючком склонившимся над улицей, едва различая черные тени зданий, испытал Кирьян такую слезную тоску по оставленному селу с его, казалось бы, вечным праздником чистой и ясной жизни, что поджал ком под горло от грядущего однообразия учебки, ее мастерских, стен в выцветшей масляной краске, от глупых и суетных сотоварищей, неизвестно к чему стремящихся…
А к чему стремится он, Кирьян?
И тут все будто соединилось в голове: село, угодья, церковь… И – главное: община. Вот он – стержень благополучия многих, соединенных общим трудом и верой. И над всем этим должен стоять священник – главный правитель, судья и глашатай от Бога. Ранее – жрец. Тот, чье слово закон.
Но какой правитель и жрец из отца Феодосия? Он всего лишь примиритель, утешитель, соблюдатель ритуалов, шестерня в иерархии церковной машины, и - ничто в глазах всесокрушающей советской власти, снисходительно позволившей ему пребывать в сане.
Так значит, все хрупко, зависимо и ненадежно? И малейший каприз власти способен обратить в прах любые труды и чаяния? Но и власть беспощадно сжирает своих слуг, всю жизнь положивших на вхождение в нее, достаточно заглянуть в газеты… Был начальник, и вот уже подпирает затылком кирпич расстрельной стены… Что же остается? Прозябать, пресмыкаться, плыть по течению, ожидать неясных перемен? Или все его рассуждения – гордыня, от которой остерегал священник?
С этими путаными тягостными мыслями Кирьян уснул, а утром о них и не вспомнил, разбуженный вернувшимся из очередных ночных скитаний Арсением. Не зажигая света, в потемках, запыхавшийся, с блуждающим взором, тот сунул ему в руки увесистый тряпичный сверток, шепнул осипшим от волнения голосом:
– Спрячь прямо сейчас понадежней, не в комнате только, я побежал, легавые на хвосте… - И, крутанувшись на каблуках, запахнул на себе полушубок, ринувшись обратно к двери.
Кирьян развернул сверток. Деньги. Да немалые, в крупных ассигнациях…
Страх и внезапная догадка о своей невольной вовлеченности в какое-то неведомое черное дело в мгновение испепелили паутину сна, он подскочил на постели, оглянувшись на мирно посапывающего Федю, спешно оделся и бросился по лестнице вниз, к кладовке, набитой хламом. Раскрыл дверь, обитую вспученной фанерой, увидел под завалами промасленной ветоши обрезки ржавых водопроводных труб, глубоко засунул сверток в нижнюю, с обваренной на конце втулкой, приткнул к трубе сгоревший вонючий трансформатор с почернелыми витками меди и – вспорхнул стремительной тенью по пустынным предутренним лестницам обратно на свой этаж.
Забрался под одеяло, сомкнув глаза. Но уже через считанные минуты с нижних ярусов здания донеслось хлопанье дверей, начальственные баритоны, торопливой походкой, скрипя сапогами, по коридору прошли люди, затем в комнате вспыхнул свет, и сквозь прищур растревоженных глаз он увидел синие милицейские шинели, алые канты погон и грубые напряженные лица.
– Ну-ка, встать! – прозвучал хриплый приказ.
Кирьян нехотя спустил ноги на пол. Спокойно посмотрел на вошедших. Сонный Федор, притулившись к спинке кровати, ошарашено водил глазами по сторонам и машинально крестился, шмыгая носом.
– Где подельник?! – на взвинченной ноте прозвучал вопрос. – Деньги где?!
– Какой еще подельник?.. – выдавил из себя Кирьян.
– Арсений, корешок твой…
– Он мне такой же корешок, как вы… - Дерзость вырвалась непроизвольно и вяло, но разозлила милиционеров всерьез.
– Ах, ты, шпана гнусная… - Старший обдал его привычным матом. – За дураков нас принимаешь?
– Я по первому впечатлению о людях не сужу…
– Что?!. Сейчас ты у нас запоешь: «Зачем меня мать родила»! А ну, подъем!
Полетели по сторонам подушки, простыни, перевернуты были матрацы и выпотрошены чемоданы с жалким ребячьим скарбом, пересчитаны гроши в кошельках, отодвинут косо шкаф с дверьми - распахнутыми, как и полы шинели упарившегося от обыска дознавателя.
Глава милицейских, поразмыслив трудно, решил сменить гнев на милость. Усадил Кирьяна на кровать, протянул ему папиросы. Тот мотнул головой:
– Не курю…
– О, как! – искренне удивился милиционер. Затем, приобняв Кирьяна за плечи, произнес доверительно: - Ну, колись, паря, мы ж все знаем, сюда он метнулся, нам точно доложили… Или вы неудачно моргнули и все проспали?
– Посмотрел на омертвевшего от страха Федю, сообразил что-то презрительно и быстро, повел губой и продолжил веско: - Слово офицера даю: ничего вам не будет, скажите только, деньги где…
– Никаких таких дел, - ронял слова Кирьян, глядя в сторону, - мы и Федя с Арсением вашим не водили. И к чужому касаться не привычны. А что с нами он тут прописан, то не нашим желанием, комендант расселением заведует.
Мильтон нехотя убрал руку с его плеча.
– Ну, не хочешь по-хорошему, значит, с нами поедешь…
– Ваша воля… - вздохнул Кирьян.
– Да ты прям, как попик! – осклабился милиционер. – Небось, и в Бога веришь, и в церковь ходишь? И этот вон… - кивнул на Федора. – Крестами себя осеняет, как заведенный… Гнездо тут, что ли, у вас сектантское?
– Мы не сектанты, а православные, - сказал Кирьян.
– Вот те на! – искренне изумился страж порядка. – И это я слышу в советском учебном заведении! Да тут с вами другим товарищам следует поработать… И крепко поработать! Возьмем на заметочку, значит… А Арсений, кстати… - Взглянул на Кирьяна с пытливым прищуром. – Он-то чего? Тоже в церкви поклоны бьет, грехи отмаливает?
– Время ему не пришло, - сказал Кирьян. – А придет – станет.
– Ну… ладно, - после раздумчивой паузы произнес милицейский чин. – Интересный ты парень… Но, коли прознаю, что… - Договорить он не успел: на пороге внезапно вырос Арсений.