Чтение онлайн

— Что можно сказать об этих двух мнениях? — продолжал он, дойдя до края подиума и невесело развернувшись. — Логично предположить, что одно, предложенное нашим чувствительным другом во фланелевой куртке, есть результат индукции, основанной на ненадежных критериях. Возможно, я напоминаю ему любимого дядюшку. Или нелюбимого дядюшку. Возможно, мой голос пробуждает в нем воспоминания о другом лекторе, или торговце, или докторе, которых он хорошо знает. В любом случае мы вправе считать, что наш друг пал жертвой недоразумения, ставшего следствием субъективной интерпретации. Но наш долг в этой аудитории состоит в том, чтобы тем же огнем сомнения попалить и предположение его рыжеволосого однокашника, джентльмены, и прийти к выводу: в нем тоже нет ничего такого, что чувства могли бы воспринимать объективно, оно также субъективно проецирует реальность на объект.

Студентам, сбившимся на скамьях поближе к дверям, чтобы вырваться на свободу, как только прозвенит звонок, не требовалось никаких сверхъестественных инстинктов, чтобы почувствовать полное отсутствие в нем каких бы то ни было иллюзий. Последний выпуск «Студента» уже отразил их озадаченность:

Макнайт уже начал забывать об этом, но когда впервые переступил порог университета, то почувствовал себя как в священной коллегии кардиналов. Тогда как раз перестраивали библиотеку, и у него спросили, сколько места оставить для книг по философии. Он ответил с уверенностью астронома, составляющего звездную карту: «Один эркер для уже написанных трудов и шестнадцать для тех, что будут созданы». Но теперь, вечность спустя, он дожил до осознания того, что в его дисциплине не случилось ликующих триумфов и не было ни священных алтарей, ни достижимой цели.

— Платон ввел демона сомнения… Рене Декарт окрестил его… Спиноза и Лейбниц не принимали его всерьез… Юм и Рейд с их ужасным шотландским упорством пошли другим путем…

Он дошел до крови и плоти лекции, до литании имен, бесконечной, изнуряющей, как генеалогическое древо.

— Кант призывал нас искать по ту сторону логики и знания… Мальбранш связал веру в реальный мир со сверхъестественным откровением… Епископ Беркли предположил, что опоры бытия стали опасно хрупкими…

Слушая странное отрывистое эхо, отскакивавшее от плоских стен и изогнутых скамей, он поднял глаза и обвел аудиторию беглым взглядом — было важно хотя бы делать вид, что он в курсе присутствия студентов, — и заметил — без большого интереса, — что молодая женщина пересела на несколько рядов вперед и больше ничего не записывала.

— Гамильтон видел Бога в Непознаваемом… Шотландцы [6] боролись с доктриной дуализма разума и материи… дьявол времени…

Хотя женщины могли обучаться только заочно, они иногда ходили на университетские лекции, но необязательное посещение означало, что он видел их редко. Бесплотное существо, чью бледность подчеркивала чернота церковного платья, казалось, совершенно потеряло интерес к лекции — нет, он не мог ее за это осуждать — и уставилось в окно.

— Дьявол природы… метафоры… времени…

Почти против воли он проследил за ее взглядом и увидел во дворе необычно мрачного ректора в сопровождении полицейских. Раньше бы Макнайт встревожился или хотя бы заинтересовался, но даже самую неотложную реальность он уже давно переводил в абстракцию и теперь не мог вызвать в себе ни малейшей озабоченности. Отвернувшись от окна, он не увидел молодой женщины. Она либо опять пересела, либо утонула за спиной какого-нибудь студента, либо исчезла как видение. Но вряд ли это было важно.

— Локк сравнивал разум с чистым листом бумаги, который чувства помогают заполнить словами. Юм расширил метафору образом впечатлений, уподобив мысли литерам печатного станка. Но пытливому уму, такому как наш, джентльмены, позволительно спросить, в какой степени книга автобиографична, в какой инспирирована обществом, а в какой степени ее набор был выполнен и покрыт типографской краской космическими силами, находящимися за пределами нашего понимания.

А в какой степени все это просто бухгалтерские отчеты, медицинские карты и правоустанавливающие документы; и сколько страниц следует уделить еще менее важным и базисным предметам.

— Мы не изучаем свитков, не двигаем горами, не рассекаем тела и не погружаемся в недра вулканов. — Он раздраженно повысил голос, так как в коридоре кто-то громко позвал канцлера. — И тем не менее все мы в этой аудитории являемся величайшими искателями приключений. Мы преодолеваем препятствия, не боясь чудищ, которые могут подстерегать нас за ними. Мы проливаем свет на ужасное и усваиваем далеко не самые привлекательные вещи. И все потому, что не можем жить без истины. Ведь только мы, джентльмены, обладаем бесстрашием, чтобы открыть врата Непознаваемого, и мужеством, чтобы вместе с вырвавшимся потоком умчаться в края, которые откроет лишь время. И тот, чье сердце содрогается при мысли об этом, еще имеет возможность вернуться в лоно удобной иллюзии.

И в лоно целесообразности. И довольства. И самопожертвования. И в последний раз посмотреть на перегруженные головы своих студентов, нетерпеливо дожидающихся конца лекции. А может, его противники, иначе трактующие Божество, правы и единственной жертвой обмана оказывается философ, тщетно прочесывающий Царства Божьи в поисках какой-либо крохи, достаточной для подпитки своего жалкого существования здесь, внизу?

— Однако, джентльмены, следует признать, — добавил он спонтанной кодой, — что сложно ставить вопрос о субъективной природе холода, когда язык прилипает к губам.

Он измученно вздохнул и, чувствуя, что студенты не поняли, отпускает он их или нет — хотя его интонации нельзя было отказать в сходстве с финальным аккордом, — лаконично прибавил:

— Ну что ж, вы свободны.

Студенты как по команде вскочили и с заметным облегчением столпились у двери.

— Вот еще что, — обиженно добавил Макнайт. — Вот что. Если я еще раз услышу в своей аудитории сопение, — он сверкнул глазами, — то своими руками затяну кашне на голове злоумышленника с такой силой, что пострадает его мозговое кровообращение.