Чтение онлайн

Луи Да Сильва пытается казаться веселым:

— Привет, Лекюийе. Ну, как дела?

Тот сначала не отвечает, он занят: достает счета и деньги. Но надо что-то сказать. Он думает о том, как бы свести на нет исходящую от него ненависть и попытаться выглядеть незначительным. Но это трудно, тем более что он встревожен отсутствием демонов. Он проговаривает тихо:

— День оказался трудным, а дождь только ухудшил ситуацию.

Он старается не смотреть в глаза отцу и сыну Да Сильва. В разговор вступает Жорж:

— Так чем был труден этот день?

«Черт побери, какое его собачье дело, этого придурка, чем да почему был труден этот день?» Лекюийе еле сдерживается, чтобы не закричать, он откровенно паникует, так как не любит вопросов, смахивающих на хорошо замаскированные допросы. В общем, когда он отвечает, ему нелегко придавать своему голосу нейтральное звучание:

— Бывают дни, когда все ладится, а бывают такие, когда все просто валится из рук. Сегодня уже с утра все не задалось. Вот приезжаю к клиенту, смотрю — а причину течи не удается обнаружить, к тому же все гайки заело намертво. Вроде бы ничего особенно плохого, но из-за всего этого опаздываешь.

Поскольку Да Сильва-младший никак не реагирует на его слова, Лекюийе заключает, что отговорка прозвучала вполне себе правдоподобно.

Теперь очередь отца продолжать беседу, задавать вопросы — на первый взгляд любезные, но Лекюийе-то чувствует, что они с подвохом.

— У тебя такое выражение лица… Что-нибудь случилось?

«Ну вот, старый лис начинает докапываться. Этого быть не может: они что-то подозревают. Однако я притворюсь божьим одуванчиком». Лекюийе еще раз взывает к своим демонам: «Помогите мне. Я больше не буду делать глупости». Напрасно. Лекюийе приходится выпутываться в одиночку. Старику Да Сильве кажется, что он слишком медлит с ответом.

— Ты слышишь? Я беспокоюсь о твоем здоровье.

Лекюийе кивает:

— Да-да, я слышал. Нет, я отлично себя чувствую. Может, немного простудился под этим дождем… На завтра есть вызовы?

Да Сильва-отец что-то невнятно бормочет и смотрит на сына, взгляд его говорит: «Что-то здесь не так, но я не знаю, что именно». Сын отвечает взглядом: «Ты прав. Но я тоже не могу понять».

Старик хватает очки, висящие на шнурке у него на животе, и водружает их себе на нос. Потом берет регистрационный журнал, открывает и, склонившись над ним, углубляется в чтение. При этом он морщит нос, чтобы очки не упали. Вынимает три листа, соединенных скрепкой:

— Вот держи, это ксерокопии записей о вызовах на ближайшие два дня. Возвращайся вечером в пятницу, сдашь наличность и заберешь заказы на следующую неделю.

Лекюийе почти вырывает бумаги из рук Да Сильвы-отца и проглядывает адреса, надеясь, что какой-нибудь из них даст ему возможность оказаться рядом с улицей д’Аврон. Ни одного. Все на западе Парижа. Он с трудом скрывает свою досаду. Ему не терпится уйти.

— Ну, я пошел? Мне нужно еще купить чего-нибудь съестного. Если я вам больше не нужен…

Он протягивает свою вялую руку Да Сильве и все той же походкой маленького смиренного человека выходит из магазина. Лекюийе чувствует, что в спину ему устремлены две пары глаз, и взгляды эти обжигают, словно лазерные лучи. Он спокойно садится в машину, включает поворотник, трогается.

Отец и сын Да Сильва несколько мгновений стоят без слов, через оконное стекло пристально наблюдая за удаляющейся машиной. Раздается телефонный звонок — и они оба вздрагивают. Сын снимает трубку и записывает вызов.

Когда он заканчивает разговор, отец коротко спрашивает:

— Ну и?

— У него действительно вид какой-то не такой. Что-то не так с этим парнем. Он как будто не хочет говорить, как будто слишком долго размышляет, прежде чем открыть рот. Что будем делать?

— Я не знаю. Но если у нас возникнет слишком много вопросов, в какой-то момент ему придется на них ответить.

— Почему бы нет. Но не забывай: когда я увидел этого типа в первый раз, в январе, он мне сразу пришелся не по душе, хотя понятно, что он настрадался в тюрьме. Но это ведь не первый бывший заключенный, работающий у нас.

Луи Да Сильва, прежде чем ответить, берет сигарету, прикуривает, затягивается.

— Да, я помню, и ты верно все подметил. Он работает у нас уже два месяца, и, честно говоря, нам не в чем его упрекнуть.

Сын только качает головой и продолжает:

— У меня была мысль позвонить клиентам, к которым он ходил в последние две недели, чтобы узнать, все ли в порядке. Но потом сообразил, что недовольные уже сами бы нам позвонили.

— Ты прав. Нет смысла это делать. Будь здесь, когда он в следующий раз приедет. И еще раз все обсудим.

Арно Лекюийе возвращается к себе домой очень медленно. Дождь и пробки. У него зверски болит голова — по-видимому, из-за повышенного давления, — кровь стучит в висках. В груди образовался какой-то комок, мешающий глотать. Мальчик с улицы д’Аврон не выходит у него из головы. Лекюийе действительно плохо. Ему вспоминается и его последняя попытка, провалившаяся из-за какого-то клошара. Лекюийе чувствует себя гранатой с вынутой чекой, готовой вот-вот взорваться. Ведь столько лет он ждал возможности возобновить свою охоту, и вот теперь все рушится. Демоны больше не общаются с ним, он остался один и не знал, что делать. Стремясь успокоиться, он включает радио и пытается объехать пробку по прилегающим улицам.

Добравшись домой лишь к половине десятого, совершенно обессиленный, он заставляет себя найти подходящее место для парковки. Его уже истощила постоянная борьба с самим собой ради того, чтобы оставаться незаметным, не обращать на себя внимания. У него болят ноги, спина, руки. Он больше не может так. Пять или шесть кругов по кварталу: «дворники» вяло сметают струи проливного дождя, как будто тоже очень устали за день. Несмотря на яркое освещение улиц и на свет фар автомобилей, ему приходится напрягать зрение, чтобы хорошо видеть дорогу. Он медленно съезжает на бульвар Бланки и становится в левый ряд. Поток машин уже почти иссяк.