Фифа
Шрифт:
Еще две фразы, которые добавлю из чувства сходства их с моими мыслями. А обо всем, что я поместил в мой текст, разве можно сказать, что я думаю также, вовсе нет. Что-то я только одобряю, что-то я бы выразил иначе, что-то глубинное, мое, но я боюсь об этом сказать открыто, а потому говорю словами других людей. К тому же нельзя забывать о демократичности.
Последние две фразы Бердяева. «Черты родового сходства всегда мне представлялись противоречащими достоинству человеческой личности. У меня всегда было слабое чувство сыновства». Тоже я могу сказать о себе, в этом мое главное противоречие с женой, не знаю, сумеем ли мы его преодолеть. В новом месте всегда на слуху более или менее характерные фразы, фразой о примате материнства меня встретила мать после двухлетней разлуки, эту же фразу я случайно услышал на улице, из беседы двух женщин, они беседовали на автобусной остановке.
Можно заканчивать. Люди, лишенные общественного сознания, невозможны, может быть то или иное приближение к абсолютной лишенности, но абсолютного лишения не может быть, это возможно только теоретически, практически нет. Фифа и Курьер общественные создания, они так или иначе подчиняются общественному мнению, они приближены к абсолюту, но они не конечны, они еще не сама смерть, они еще прохожие, они мимо идут абсолюта.
Да, что тут тщиться и пытаться делать неловкие ужимки конца вроде ужимок, на какие идут писатели типа Достоевского или Шарль де Костера. Первый: «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите! – заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем».
Второй в ответ на ответ заключает: «И он ушел с ней, распевая свою новую песню. Но никто не знает, когда спел он последнюю».
Я показал конец из «Идиота» и «Легенды об Уленшпигеле». Страница дописана.