Фьезоланские нимфы, Боккаччо Джованни

Фьезоланские нимфы

на обложку

Боккаччо Джованни

Шрифт:

CXXI

Так Африко ее с своей вершины, Подняв высоко голову, следит. Лоб трет себе руками без причины, Свою фортуну злостную хулит За все ее бесчисленные вины. И к лесу он дремучему спешит, И вновь назад; бормочет: «Что за чудо! Нет, вон туда пошла она отсюда».

CXXII

И тотчас он туда бегом спускался — Уж где бы ни было ее сыскать, — И снова, не увидев, возвращался, С отчаяньем в душе бежал опять И, отбежав немного, вновь решался Идти иным путем. Но угадать Никак не мог, все недоумевая, Что делать, где искать еще, не зная.

CXXIII

И он твердил себе: «Она, пожалуй, Вот тут, в лесу пространном и глухом! И если так, то без приметы малой Мне не сыскать ее, блуждая в нем; И больше месяца бродя, усталый, Всей чащи я не обыщу кругом. И ни следа! Ведь если бы вступила Тут в лес она, хоть след бы проложила.

CXXIV

Хотя бы весть мне сердце провещало, Куда пошла она! Не счесть путей, А ведь из них один она избрала. И дальше устремляясь так за ней, Пойду ли ощупью куда попало — И не туда приду всего верней, А дара уж теперь не потеряю Печального, которым обладаю.

CXXV

Не знаю я, идти или остаться И ждать, не выйдет ли сюда сама; И верховой здесь мог бы затеряться, — Такая глушь в лесу, такая тьма, Что и его бы следу не сыскаться. А ежели послушаться ума, — Далеко быть мне на полмили надо, Чтоб ею брошена была засада».

CXXVI

И он взглянул на солнце. Час десятый Уж близок был. И он себе сказал: «Что тешиться надеждою богатой? Надежды нет, которой я дышал; Здесь тратить время — тщетной было б тратой». И в памяти рассказ отца вставал О двух любовниках — что накануне Он слышал, — как погибли вместе втуне.

CXXVII

А тут же и Амурово шептанъе: «Что мне Диана? Не боюсь ее. Раз увенчать бы страстное желанье — Век было б сердце счастливо мое. И кончится пускай существованье, — Я бога восхвалю за бытие. Но за нее крушился б я душою: Из-за меня ей смерть была бы злою».

CXXVIII

Одно другим сменяя рассужденья, Здесь Африко немало пребывал, Не в силах разрешить свои сомненья, — Амур его, лелея, обольщал. И наконец-то, ради сожаленья К отцу, что крепко дома тосковал, Идти домой решил он поневоле И в путь пустился, полн великой боли.

CXXIX

Так возвращался Африко, тоскуя, И, что ни шаг, оглядывался он, Стоял и слушал, мысль одну милуя: «Не Мензола ль? — вздыхая. — Истомлен, Что за глупец, что за тоску несу я Бессменную, всего теперь лишен! Ты здесь осталась, Мензола», — взывая, Метанья длил он без конца и края.

СХХХ

Но речь о том, как он один метался При каждом легком шелесте листка Взад и вперед, и снова возвращался, И снова шел, была б не коротка. Каким страданьем в сердце он терзался, Поймет ведь каждый, — какова тоска Пути возвратного! Сказать короче, Домой с тоски едва дошел он к ночи.

CXXXI

Вот наконец в своей каморке малой, Родителями не замечен, он На узкую постель упал усталый И чует — уж у сердца Купидон, Стрелой его сразивший многожалой, — И жадно жаждет он его полон, В тоске простившись с радостью земною, Вдруг сокрушить хоть смертною ценою.

CXXXII

И Африко, простертый на постели, Вздыхая тяжело, лежит ничком. Уколы шпор любовных так горели, И трижды он вскричал в жару таком: «Увы! Увы!» — что вопли долетели До слуха матери. Вскочив, бегом Она наружу в садик устремилась, Расслышала его и возвратилась.

CXXXIII

И сына милого воскликновенья Узнавши, в комнатку к нему спешит; Сама вся не своя от изумленья, Вдруг видит — он, простерт, ничком лежит. И обняла, и шепчет утешенья, А голос обрывается, дрожит: «Скажи, сыночек, что тебе так больно? Чем душенька твоя так недовольна?

CXXXIV

Скажи скорей, сыночек ты мой милый, Где у тебя болит, любимый мой? Дай полечу. Я рада всею силой Тебе помочь. Ведь снимет как рукой. Да повернись, мой голубь сизокрылый, Мне молви хоть словечко, мой родной! Своей я грудью ведь тебя вскормила, Под сердцем девять месяцев носила».

CXXXV

Услышал Африко — к нему прокралась Мать нежная, и рассердился он: Как бы о чем она не догадалась! Но он в любви лукавству научен — И отговорка в мыслях уж слагалась; Подняв лицо — заплакан, истомлен, — Он молвил: «Матушка, я торопился С утра домой, упал и весь разбился.

CXXXVI

Я поднялся, но с болью небывалой В боку, — и вот едва добрел домой, Настолько ослабелый и усталый, Что уж едва владел самим собой, Бессилен, словно снег на солнце талый, И лег в постель, чтоб дать себе покой, И, кажется, теперь полегче стало, Потише боль, что так меня терзала.

CXXXVII

И если любишь ты меня немного, Скорей отсюда, матушка, уйди. Не огорчайся этим, ради бога: Мне говорить — такая боль в груди! Иначе не пройдет моя тревога; Послушайся, больному угоди, Ступай к себе, мне говорить не надо: Ведь это для меня опасней яда».

CXXXVIII

Он замолчал и, тяжело вздыхая, Склонился на подушку головой. Такие речи слыша, мать седая Задумалась, пошла, сама с собой Безмолвно и любовно рассуждая: «Должно быть, как он слышит голос свой, Так болью звук в груди и отдается, — И словно бы она на части рвется».

CXXXIX

И вышла из каморки, где в томленье Метался сын и горестно стонал. Почувствовав свое уединенье, Он от любви еще сильней страдал, И груди непривычное мученье Все возрастало, пламень сожигал Все яростней; взывал он: «Почему же Любовь, что миг, терзает больше, хуже?!

CXL

Я чувствую, что весь внутри сгораю Любовным пламенем: я слышу-грудь И сердце жжет он с краю и до краю; Себе помочь не властный как-нибудь, Беспомощный, бессильный, замираю. И лишь одна могла б в меня вдохнуть, Чуть пожелай, мир и забвенье боли И сделать все со мной, что ей по воле.