Чтение онлайн

«Война очень полезна во многих отношениях, — сказал дядя. — Она помогает выявить верных, наполнить кошельки деньгами, развеять скуку и влить в жилы новую силу».

Теперь, много лет спустя, Октавиан вспомнил этот момент. Лишь краткое время они с дядей провели вместе. И как-то раз его дядя и отец поделился с племянником и сыном одним из многих своих даров.

На миг Октавиан дал волю чувствам и погрустил по своему покойному благодетелю. Как было бы замечательно, если бы сегодня Цезарь мог присутствовать на свадьбе усыновленного племянника! Как он гордился бы ловкостью и хитроумием воспитанника! Однако Октавиан понимал: если бы Цезарь был жив, он, его наследник, не проживал бы сейчас в этом огромном особняке и не женился бы на изысканно прекрасной женщине, при одном взгляде на которую кровь вскипала у него в жилах. Он до сих пор сидел бы в военной школе в Греции, изучая стратегию, вместо того чтобы применять на практике все то, что дядя поведал ему за время их немногочисленных, но долгих разговоров, и то, чему он научил его самой своей жизнью.

В свои двадцать четыре года Октавиан не только владел дядиными деньгами, доставшимися ему по завещанию, — он также прибрал к рукам его грозную армию и многочисленных союзников, действуя хитростью и подкупом.

Октавиан был уверен, что дядя — ныне сделавшийся богом и поселившийся в ином мире, где обитают божества, — доволен им. Октавиан воспользовался советом Цезаря и развязал войну, дабы распознать своих друзей, а наряду с этим сыграл на руку убийцам Цезаря и позволил им в конечном итоге покончить с собою. Получилось неплохо.

К нынешнему моменту он избавился от них от всех благодаря материнскому совету вступить в союз с Антонием. Заключить союз с этим человеком дяди оказалось достаточно несложно; Октавиану лишь пришлось отодвинуть в сторону свое ранимое юношеское самолюбие и позволить Антонию воображать, будто он, Антоний, способен держать их союз под контролем — просто из-за того, что он старше и опытнее.

Октавиан манипулировал Цицероном, своим так называемым наставником, и использовал его в своих целях, а ведь Цицерон был гением! Так что же ему мешает провернуть аналогичный номер с этим бахвалом Антонием? Наследник Цезаря способен носить эту маску столько, сколько потребуется.

Вот потому, когда это посмешище, Луций Антоний, брат Антония, восстал против него по наущению жены Антония, Фульвии, Октавиан долго и серьезно размышлял, прежде чем что-либо предпринять. Он не знал: то ли Фульвия совсем свихнулась и затеяла все это без ведома и одобрения Антония, то ли муж и жена вели тайную переписку и Фульвии было поручено разорвать союз с Октавианом таким образом, чтобы Антония нельзя было упрекнуть в этом.

Октавиан уже открыто порвал с Фульвией. Легатом Фульвией, как он ее называл, дабы сильнее подчеркнуть нелепость ситуации: женщина, командующая армией! Он вернул ей эту плаксу, ее дочь Клодию, нетронутой. О, конечно, Октавиану очень хотелось ее тронуть, но постоянное нытье Клодии о том, что она боится, и вечные напоминания о том, что мать и отчим просто принесли ее в жертву, отбивали у него всякое желание. Если уж вдруг речь зайдет об этом, он сможет все объяснить Антонию, как мужчина мужчине. Тот его поймет.

Вскоре после этого Октавиан взял себе другую жену, Скрибонию, старую и некрасивую, но зато обладающую хорошими связями. Он зажмурился покрепче и обрюхатил ее. И как раз перед тем, как он отправился сражаться с Фульвией и Луцием, Скрибония родила ему очаровательную девчушку, Юлию; Октавиан, к глубокому своему удовольствию, убедился, что ребенок похож на него, а не на старую ведьму, выносившую дитя в своем чреве.

Впервые увидев девочку, Октавиан посмеялся над своими дурацкими страхами. Он боялся, что ребенок родится таким же морщинистым и насупленным, как мать, — а ведь следовало бы сообразить, что лицо Скрибонии сделалось таким не за год и не за два, а за целую жизнь.

Но один лишь вид Ливии Друзиллы мгновенно изгнал из его сознания всякую мысль о Скрибонии — так чистая тряпка стирает пятно. Обстоятельства, которыми сопровождались их роман и брак, были весьма необычны, но Октавиану было плевать на это. Главное, что он добился своей цели — заполучил Ливию.

Впервые он увидел ее в Перузии, когда осаждал там союзников Фульвии и Луция — брал их измором. В конце концов, проголодав три месяца, эти изменники открыли городские ворота и впустили его. Ливия находилась там вместе со своим мужем, давним сторонником Антония, примкнувшим к Фульвии и Луцию. Она была младше мужа лет на сорок.

Едва Октавиан увидел ее, с ее безупречной бледной кожей, обтянувшей выступившие скулы, с темно-карими глазами, запавшими из-за голода, как понял, что обязан спасти ее от этого пузатого типа, ее мужа, который годился ей в деды, и заключить в свои молодые объятия.

Ливия была живым воплощением Рима. Дело даже не в ее благородных, древних этрусских чертах, но в самой ее манере держаться. Октавиан не мог в точности определить, что именно это было, но что-то в ней напоминало ему Цезаря. За женской красотой он разглядел неутомимый, пытливый ум, все подмечающий, но ничего не комментирующий.

Ливии была присуща сдержанность, которой Цезарь считал необходимым придерживаться всегда, и в пылу битвы, и в ходе самых изнурительных переговоров. Ливия носила ту же маску, которую с таким успехом надевал на себя Цезарь и которая так хорошо ему служила. Октавиан понял это сразу же, как только, войдя в город, встретил ее внимательный взгляд. Он почувствовал, как что-то в самой глубине его души отозвалось на этот взор.

Октавиан потерял дядю слишком рано, задолго до того, как завершилось его ученичество. У него не имелось случая исследовать все глубины разума Юлия Цезаря. Да и ни у кого не нашлось бы такой возможности. Кто мог бы похвалиться, что действительно знает его дядю? Если Цезарь правдиво описывал свои отношения с окружающими, то получается, что та женщина из Египта, та самая, которая сейчас заключила постельный и военный союз с Антонием, была единственным человеком, которому он полностью доверял. Но Октавиану не верилось, чтобы Цезарь допустил к своим мыслям кого бы то ни было. И уж тем более — чужеземную царицу, даже если он и утверждал так.

Миг, когда Октавиан увидел Ливию, был пророческим. Он со своими людьми вступил в Перузию на мартовские иды — уже одно это, несомненно, было посланием от божества Юлия Цезаря, — и тут же все плаксивые трусы, сбежавшие от него и примкнувшие к его врагам, принялись взывать к его милосердию, осыпать его похвалами и лестью, плакаться, что они, дескать, недооценили Октавиана из-за его молодости. Они наперебой признавали, что он — истинное воплощение Цезаря, и твердили, что теперь будут верны ему до самой смерти.

«Что сделал бы сейчас мой дядя?» — подумал Октавиан. Затем вспомнил репутацию Цезаря, прославившегося своим милосердием. Следует ли ему, Октавиану, взять за образец беспечное великодушие своего благодетеля и отпустить всех предателей по домам? Тогда о его доброте заговорят по всей Италии!

Но затем Октавиан вспомнил о собственных нуждах. Войска Цезаря до сих пор не получили вознаграждения за войны против Помпея и республиканцев. В нынешнем столкновении они поддержали Октавиана, поскольку он пообещал им не только деньги, но и землю. Часть этих солдат он уже расселил ценою неимоверных усилий, но подавляющее их большинство с протянутой рукой стояло у него за спиной. И где ему взять эти драгоценные обещанные земли?