Чтение онлайн

— Спасибо, Корнелий. Теперь ты можешь идти.

Долабелла выглядел озадаченным тем, что его отпускают так быстро. Он явно ожидал куда более грандиозной сцены, какого-нибудь великолепного театрального представления, о котором мог бы доложить своему командиру.

— Это все, что ты хочешь сказать?

Голос его дрожал. Цезарь явно будет разочарован таким быстрым завершением встречи. Клеопатра улыбнулась:

— Это все, что я хочу сказать.

Когда Долабелла удалился, в комнату вошла Хармиона.

— У тебя усилилась лихорадка? Ты поэтому отослала его прочь? — Теплая рука Хармионы легла на лоб царицы. — Я пошлю за холодным компрессом.

Клеопатра остановила ее, потом поднялась и стала расхаживать взад и вперед.

— Нет, подожди. На самом деле после этого визита мне стало лучше.

— Клеопатра, вернись, пожалуйста, в постель. Ты такая же непослушная, как в одиннадцать лет. Ты еще больна.

— Не думаю, что Октавиан считает меня глупой. Не знаю, что он задумал, но наверняка совсем не то, что передал через молодого Долабеллу.

— А что он передал?

— Что пошлет меня и младших детей в Рим, чтобы мы прошли в его победном шествии.

— Не будь наивной, Клеопатра. Неужели ты думаешь, что он в своей злобе не дойдет до такого?

— Нет, не думаю, что он настолько туп или близорук. Он выстраивает планы тщательно, словно драматург софокловской школы. Он — не тот человек, для которого важно лишь следующее мгновение, он протягивает щупальца далеко в будущее. Как бы отчаянно он ни желал унизить меня, он знает, что даже эти варвары-римляне не придут в восторг при виде царицы, идущей по их городу в цепях, словно пойманное животное. Не говоря уж о детях Антония.

Хармиона покачала головой:

— Он вылил на тебя достаточно клеветы перед лицом всего Рима. Ты уверена, что эти варвары не потребуют твоего унижения?

— Хармиона, неужели ты не помнишь, как был потрясен весь Рим, когда моя сестра Арсиноя прошла в цепях во время шествия Цезаря? Женщины всего города оплакивали ее, хотя она была открытым врагом Рима и все знали это. Вспомни, Арсиноя открыто провозгласила себя врагом Цезаря. Она говорила о своей вражде сама. А меня объявил врагом Рима Октавиан. В городе слишком много людей, знающих правду. Нет, Октавиан не станет рисковать. Только не тогда, когда смерть Антония еще свежа в памяти народа, а в особенности — в памяти его солдат. Их верность Октавиану родилась лишь недавно и еще весьма уязвима. Увидев детей Антония — а ведь они так похожи на своего отца! — некоторые из этих солдат могут обратиться против своего нового военачальника. Я не знаю, что он хотел сказать, сообщая мне такие новости, но уверена: ошибкой будет понимать их буквально.

— Но что ты собираешься сделать? Что, если через три дня действительно придут его люди, закуют тебя в цепи и увезут тебя и детей? Ты хочешь рискнуть?

— Да. Потому что мне кажется, я знаю, зачем он передал такое послание. Он надеется, что подобные новости ухудшат мое состояние и я умру. Или гордость пересилит мою волю к жизни и я убью себя.

— Быть может, он прав.

— Он считает себя котом, а меня мышью, Хармиона, но я еще могу поднести ему сюрприз.

— Но что ты сделаешь?

— Увидишь.

Клеопатра подвинула сиденье к маленькому столику, взяла стило и начала писать, но рукава ее просторной одежды смазали страницу. Царица встала, сорвала платье и снова схватила стило. Она как будто не слышала криков Хармионы о том, что Клеопатра простудится и тогда уж точно умрет.

Царица писала письмо, проговаривая его вслух для Хармионы:

Она размашисто подписалась под посланием, смеясь так громко, что раскашлялась, хватаясь за грудь.

— Ты убьешь себя, Клеопатра, вопреки всем своим намерениям, если не прекратишь так себя вести.

Царица отмахнулась от забот Хармионы, отворила дверь и протянула письмо стражу.

— Проследи, чтобы полководец получил это немедленно.

Она надеялась, что ее улыбка и уверенность, звучащая в голосе, не вызовут у стражника подозрений.

Быстрота и жесткость действий — самый верный путь к успеху. Так учил его Юлий Цезарь. Что подумал бы о нем дядя, узнав, что Октавиан обратил эту жестокую философию против того, кто считался кровным сыном Цезаря? Ах да! Быть может, Цезарь был настолько недоволен уловкой Клеопатры, приписавшей ему отцовство этого мальчишки, что теперь со своих олимпийских высот божественный Юлий улыбается Октавиану, который раз и навсегда положил конец этой лжи.

«У меня не осталось выбора», — рассуждал Октавиан, озирая богатства, отобранные у отряда Цезаря Младшего, который его люди перехватили в пустыне. Если решение столь просто и очевидно, зачем толковать об этике или средствах достижения цели? Октавиан заставил замолчать надоеду Ария, который не переставал болтать о том, что и как было проделано, как будто «философ» вбил себе в голову: чем больше подробностей он сообщит, тем больше монет и драгоценных камней осядет в его карманах. Октавиан не желал загружать свою память детальным отчетом об убийстве. Кольцо с печатью, деньги и записи Родона, который под руководством Ария мог бы научиться лгать и покрасивее, — достаточное доказательство того, что на этом свете остался только один Цезарь.

Отчет о смерти другого мальчика, Антулла, заставил Октавиана, знавшего этого парнишку лично, уронить слезу — точно так же, как он пролил слезы по отцу мальчика в миг несвойственной ему сентиментальности. Но не сожаление, печаль, скорбь или даже вина вызвали эти слезы, а лишь осознание того, что любая жизнь, даже его собственная, преходяща. Странное понимание того, что жизнь так легко отнять и что власть доступна любому, кто пожелает взять ее. Почему же другие не воспользуются этим в отношении самого Октавиана? Почему эти «философы», Родон и Арий, прямо сейчас не ударят его ножом и не заберут себе все лежащее здесь золото? Для Октавиана это оставалось загадкой. Быть может, как говаривал Цезарь, некоторые люди сторонятся власти. Большинство из них чувствуют себя счастливее, если могут просто идти за человеком, который принимает жесткие решения и берет последствия на себя.

Но следует проявлять осторожность. Дело следовало сделать, ведь Цезарион и Антулл были в опасном возрасте — в том возрасте, когда Александр Великий уже воевал, покоряя племена, до тех пор не признававшие власти македонского царя.

Октавиан видел мальчишку Антулла, когда тот явился с посланием от своего отца, разглядел поразительное сходство с Антонием: квадратная челюсть, сильная грудь, длинный прямой нос. И — высокомерная манера держаться. Этого Октавиан ему простить не мог.

И впредь с этого времени всем придется привыкать прощать ему, Октавиану, его действия, потому что другого выхода не будет. В любом случае, эти два юных существа — отродья Цезаря и Антония, сыновья прославленной любовницы двух прославленных мужчин — несомненно, объединились бы против него и начали бы очередной этап в непрекращающихся гражданских войнах Рима. Войнах, которые Октавиан поклялся прекратить раз и навсегда.