Face-to-face
Шрифт:
— Госпожу Муромцеву мало волнует материальная сторона вопроса, для нее важней сроки. Разумеется, если вы подтвердите согласие с этим пунктом нашего контракта, то она, возможно, и согласится. В противном случае наше издательство не станет рисковать своей репутацией.
Холльгрен непонимающе развел руками.
— Но кто мешает вам связаться с госпожой Муромцевой и прояснить этот вопрос?
— Мы попробуем с ней связаться, но это займет время.
Вольмар Холльгрен поднялся, положив перед Берьессоном свою визитную карточку.
— Что ж, наше предложение остается в силе в течение двух месяцев. Свяжитесь со мной по этому телефону, пожалуйста, чтобы сообщить о вашем решении.
Едва посетитель вышел, Рунеберг набросился на компаньона:
— Ты с ума сошел Олаф? На эту сумму мы можем приобрести четверть акций «Дагенс нюхетер». Для чего тебе согласие русской? Не все ли ей равно, какое издательство выпустит ее книгу? К тому же, она говорила, что в ближайшие несколько лет вряд ли выедет из СССР.
Берьессон, откинувшись на спинку кресла, спокойно ожидал, пока приятель угомонится. Когда Карл выдохся, он сказал:
— Я тебя послушал, теперь послушай и ты меня. Если этот тип — Хилльгрен — предлагает такие деньги, то, возможно, будут и другие предложения, зачем спешить? Что-то тут нечисто, но что, я пока не разберусь. В любом случае мы должны поставить в известность Аду Муромцеву иначе рискуем нарваться на неприятности — профессор Ларсон и его коллеги постоянно пользуются нашими услугами, и именно Ларсон рекомендовал ей наше издательство.
— И как ты намерен с ней связаться? Ты ведь помнишь, что госпожа Муромцева сама просила нас без крайней необходимости не искать с ней контакта? Материалы книги были вывезены из Советского Союза без разрешения КГБ, и она боится неприятностей.
— Я позвоню профессору Ларсону, — подумав, ответил Олаф, — она просила в случае экстренной необходимости обращаться именно к нему, как ты помнишь.
Рунеберг криво усмехнулся:
— О, да! Мне показалось даже, что профессор слегка неравнодушен к этой русской даме. Но что, если и он не имеет возможности с ней связаться?
— От души надеюсь, что это именно так.
— Боже мой, Олаф, что ты несешь! Неужели ты хочешь отказаться от столь выгодного предложения?
— Вдумайся, Карл: если мы не сумеем вступить с ней в контакт, несмотря на все наши усилия, это развяжет нам руки. Ларсон не станет обсуждать с ней этот вопрос по телефону или в письменной форме по той же причине, что и мы.
Рунеберг, соображавший не очень быстро, подумал и, расплывшись в улыбке, погладил рукав Олафа:
— Олаф, ты гений! Конечно — никто не сможет нас упрекнуть в некорректности по отношению к автору — мы сделали все, что могли. Звони старику.
Однако к вящему неудовольствию обоих профессор Ларсон, выслушав Берьессона, сказал ему тоном, не допускающим возражений:
— Что ж, в течение двух месяцев я сообщу вам ответ госпожи Муромцевой. Без ее согласия ничего не предпринимайте.
Ганс Ларсон с нетерпением ждал встречи с Адой Муромцевой. Во время последней встречи в Стокгольме он дважды просил ее стать его женой, но она колебалась, уверяя, что нужно еще раз все как следует обдумать. О чем тут думать, непонятно, если им хорошо друг с другом! Оба уже немолоды, и оставшееся у них в этой жизни время не стоит тратить на ненужные колебания и размышления.
«Ада, дорогая моя, лучше всего будет, если мы с тобой зарегистрируем наш брак в Стокгольме — если ты вернешься в Союз, то неизвестно, когда тебя выпустят в следующий раз. Возможно, что вообще никогда».
Она невесело пошутила:
«Ганс, в нашей стране лучше быть вором, чем невозвращенцем».
«Я не предлагаю тебе во всеуслышанье просить политического убежища, как делают ваши диссиденты, ты просто станешь моей законной женой, и по всем нормам международного права никто не посмеет нас разлучить. Дорогая, решение просить твоей руки пришло ко мне не сегодня, я имел время познакомиться с историей вашей страны. После войны Сталин действительно запретил браки русских с иностранцами, но сейчас восьмидесятый год, и никто не может нам помешать. Я знаю, что в вашей стране многие специально заключают фиктивные браки, чтобы уехать заграницу. Чего ты боишься?»
«Я вновь и вновь возвращаюсь к расшифрованным мною посланиям пришельцев. Ты знаешь, что я не могла не предать гласности полученную мной информацию».
«Ты права, это было бы преступлением — человечество должно знать о том, что рядом с ним обитает иной разум. Дорогая моя, я восхищаюсь твоим талантом и твоей отвагой».
«Я сделала то, о чем прежде не смела бы и подумать — тайно провезла на Запад материал, который в Союзе мне никогда не разрешили бы опубликовать. У моих братьев могут быть крупные неприятности, Ганс. Когда выйдет моя книга, им могут предъявить обвинение в нарушении режима секретности, хотя материал, который я публикую, сам по себе секретным не является. Объяснить тебе, в чем дело, я не имею права, но хочу сама отвечать за свои поступки».
«Хорошо, — вздохнув, кивнул он, — тогда мы достигнем компромисса: уезжай, а в начале лета я приеду в Советский Союз. Если мы зарегистрируем наш брак в твоей стране, мне предоставят вид на жительство. Я математик, могу работать и в России, хотя, конечно, не сумею преподавать, не зная вашего языка. Но мы, по крайней мере, будем вместе, когда выйдет твоя книга».
«Когда выйдет моя книга… Ганс, я так боюсь — вдруг что-нибудь этому помешает».
«Что может помешать? Издательство вполне надежно, я сотрудничаю с ним уже года два, они всегда выполняют свои обязательства».
«Тот блондин — Рунеберг, по-моему, — показался мне немного странным. Он постоянно трогает руку своего приятеля и смотрит на него, словно влюбленная женщина».
«Что тут странного, дорогая, они любовники, у нас в стране люди не скрывают подобных отношений».
«Но это же извращение! Ты хочешь сказать, что они…гомосексуалисты?»
Слово «гомосексуалисты» Ада Эрнестовна, побагровев от смущения, выговорила с большим трудом. Ларсон рассмеялся:
«Не надо из-за этого так волноваться, Ада. Я знаю, что у вас в стране это считается преступлением, за которое полагается наказание. Но у нас каждый живет так, как ему нравится, и оттого, что твои издатели находятся в интимных отношениях, они не станут хуже работать. Давай забудем об их отношениях и вернемся к нашим. Тебя устраивает мой план действий?»
«Почему? — голос ее дрогнул. — Почему ты так этого хочешь?»
«Я хочу быть рядом с тобой, как человек с человеком. Я хочу тебя, как нормальный мужчина хочет нормальную женщину».
«Ганс, ах, Ганс, как тебе не стыдно! Ты говоришь ерунду, как мальчик, а ведь мы с тобой старики».
«Тем более — нам нельзя терять того, что еще осталось. Значит, договорились? Я приеду к тебе в ближайшее время»,
«В ближайшее время тебе приехать вряд ли удастся — скоро начинается олимпиада, возможно, будет трудно оформить визу. Думаю, нам лучше отложить нашу встречу до осени, потому что… я должна еще все обдумать, нельзя же так вдруг… Милый мой!».