Чтение онлайн

— А ты чего тут сидишь на сквозняке? Мало тебе было?

Я потащилась в палату.

Домой я вернулась с освобождением от школы на неделю. Ногу нужно было два раза в день обрабатывать тетрациклиновой мазью. Из шкафа в коридоре исчезла коробка с колюще-режущими инструментами, подчистили и ящички в ванной — никаких бритв, шпилек, щипчиков, только безопасные, излучающие позитивность предметы. В верхнем ящике письменного стола записка от Анютика — где лежит рисполед. Я нашла и выпила две таблетки.

Через три дня я смогла надеть ботинки, мы с Анютиком вошли в метро и поехали на станцию «Улица Подбельского», с двумя пересадками. Движение в темноте как-то успокаивало, лишало воли, мы стояли, зажатые между двумя усталыми мужчинами без жизненных перспектив. Оба читали газеты, один про спорт, другой — «Московский комсомолец».

— Он был сегодня в школе? — спросила я.

Анютик с готовностью отчиталась:

— Был, в столовой его видела, кивнул мне, потом на перемене ходил на улицу, курить.

— И ничего не спрашивал, вообще ничего?

Она покачала головой.

— Да забудь ты о нем. Он — придурок.

— Я просто не понимаю, — я говорила и говорила, глядя на проносящиеся за надписью «Не прислоняться» железобетонные профили, как будто поток этой бессмысленной, не приносящей ни ясности, ни облегчения речи мог меня спасти, как будто именно от нее все зависело, — разве можно так расстаться? Просто взять и расстаться. Без звонка, без разговора.

— Все друг другу надоедают, — сказала Анютик, — все хотят кого-то другого. Вместе остаются навсегда… просто от отчаяния. Когда понимают, что никого другого никогда не будет. Как мама с Толиком, — добавила она.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти в длинной черной юбке. Под ногами у нее бился черный всклокоченный пудель.

— Мы ищем Ирину, — сказала Анютик.

— Ну, я Ирина, — женщина смотрела на нас с каким-то испуганным облегчением. Как будто мы были убийцами, которых она давно уже ждала и знала, что они обязательно придут, и вот они пришли, и она может спокойно вздохнуть и больше не бояться: наконец-то.

Она впустила нас в квартиру, захлопнула дверь, на которой с помощью скотча помещалась табличка из картона: «Боже, благослови входящего в сей дом, защити и сохрани исходящего из него и даруй мир в нем пребывающему».

— Проходите, — она значительно подвинула к нам две пары пластиковых шлепок фиолетового цвета, — сейчас чайник поставлю.

Кухня была крошечной, плита в черной пене выкипевших борщей, рядом с конфорками обугленные части спичек, всю стену над закрытым клеенкой столом занимали бумажные иконы и фотографии. Дети, бесформенные, растекшиеся женщины в косынках, их глаза уже познакомились с диагнозами в полторы страницы и смотрели строго, священники с какими-то реквизитными крестами на животах. Ирина зажгла газ под белым с рыжим опаленным, как у коровы, боком чайником, в захватанную стеклянную вазу насыпала сухофруктов.

— Вы от Ольги Антоновны? — спросила она.

— Нет, — сказала Анютик.

Ирина округлила глаза, ее выцветшие пальцы схватились за спинку стула:

— А что… а от кого вы тогда?

Анютик достала из школьного рюкзака сверток и положила рядом с сухофруктами. Протянула Ирине записку, она взяла ее и читала, шевеля губами. Записка давно была прочитана, а губы все шевелились, их движение набирало амплитуду, переходило в дрожь.

— Мы живем в квартире… под вашей бывшей квартирой, — сказала Анютик, — ваш муж… Сергей, он к нам приходил, с детства приходил. Он очень хотел, чтобы мы это вам передали…

Ирина развернула сверток, на клеенку высыпались старинные кольца, брякнул браслет. Она вдруг заплакала, не закрывая лицо. Возмущенно, как забытая за дверью собака, взвыл закипевший чайник.

— … я молодая была, моложе его сильно, не понимала, как он меня любил, — говорила она сквозь нараставший вой, — одно на уме было — тряпки, цацки, косметика! Все терзала его — больше давай, больше, а что он мог? Ради меня халтурил, особняки загородные расписывал, чтобы там в детской на потолке небо и ангелы… а мне все мало было, Господь меня наказал…

— Он вас любит, — сказала Анютик.

Мы поднялись из-за стола, Ирина вдруг подалась всем телом вперед и схватила Анютика за руку.

— А он какой? Скажи мне, милая, хорошая, расскажи мне про него!

— Вы извините, — сказала Анютик, — нам домой пора. Ехать долго…

Последствия визита к Ирине настигли нас быстрее, чем мы могли ожидать. Уже вечером следующего дня маму подловила во дворе тетя Рая и поведала о нашем с Анютиком потрясающем, нездешнем бескорыстии. Ей как раз накануне позвонила Ирина, вернувшаяся от оценщика. Мама ворвалась в нашу комнату и, благо мы обе сидели на диване перед телеком, с двух рук, по-македонски, отвесила нам пощечины. На шум пришли бабушка и Толик.

— Вы в своем уме?! — орала мама. — Сучки тупые! Шизофренички проклятые! Два миллиона ей оценщик сказал! Два миллиона эти твари ей отвезли!

— А откуда у них такие деньги? — бабушка удивленно переводила взгляд с мамы на нас.

— Я тоже хочу узнать! Но это ладно, где бы они их ни взяли! Почему они их ей повезли?!

— Это ее деньги, — сказала Анютик.

— Ее?! — мама хрипло захохотала. — А у меня ты не захотела спросить, сволочь ты неблагодарная! У меня не спросила, нужны мне два миллиона или нет?! Я вас одна содержу, папочка алиментов не платит! Я на вас всю жизнь работаю! Почему вы мне эти цацки не отдали?!

— Так, — Толик взял маму за плечи и усадил за мой письменный стол, от его прикосновения она как будто выключилась, обмякла, — давайте разберемся с самого начала. Как вообще все это случилось?

— Я была у Леши, — сказала Анютик, не глядя на маму, — случайно нашла сверток с кольцами… Там была записка, что это для Ирины. Я спросила у тети Раи… кто это такая. Она сказала — раньше жила тут, дала телефон…

Больше к ней вопросов не было. Толик вывел из комнаты маму, издающую сквозь плач выкрики: «почему со мной?!», «когда это закончится?!» Бабушка как-то безадресно улыбнулась и ушла сама.