Евгения
Шрифт:
– Мне налей лучше портвейна, – сказал он. – Я не люблю этот сироп.
Ольга разлила вино по кружкам.
– Ну, давай за тебя, – устало промолвил он.
Они чокнулись. Зажмурив глаза, Ольга пила люнель маленькими глотками, а после отщипнув от хлеба, ела скромно, почти не открывая рта.
– Чего ты хлеб-то один? – спросил он. – Ешь вон колбасу, окорок, огурцы.
– Да я сыта, Гришенька. Кушай сам…
Через полчаса Зотов был сыт и немного захмелел.
– Водки надо было взять, – посетовал он.
– Ты не велел, я и не брала.
– Ладно, пошли спать.
Они пошли в свободную спальню. Там стояла широкая деревянная кровать, заправленная пикейным покрывалом. На стене висела старая турецкая сабля.
– Ложись у стены, – скомандовал он.
Она жарко прижалась к Григорию в надежде, что тот продолжит свои ласки, но он зевнул и отвернулся от Ольги.
– Давай спать. Утром вставать рано.
Она обиженно засопела, уткнувшись носом в полный локоток.
Утром они еще раз сблизились. Он навалился всем телом и вошел в нее резко. Она застонала, но очень быстро вошла в раж. И снова довольно быстро сжала его член в сладостной муке.
– Как хорошо-то, Гришенька, – шептала она в экстазе, задирая все выше ноги и стараясь насаживаться на упругий ствол.
Спустя несколько минут он медленно одевался и курил. А после посмотрел на нее.
– Скажи, у тебя есть родная сестра?
– Есть целых три, – отвечала она удивленно.
– Сколько им лет?
– Они все младше меня. Одной двадцать, она в соседнем уезде живет, замужем. Наталья малая еще, ей только десять исполнилось, а Машке семнадцать скоро. Девка на выданье. Есть у меня и пять братьев.
– Обожди, не тараторь, – тихо обронил он. – Зачем мне твои братья?
– Так ты же сам спросил.
– Я о сестрах. Ты сказала, что Машке скоро семнадцать? Так?
– Так.
– Красивая она?
– Да, мы с ней не похожи. Она чернявая, вся в мать. А что?
– Ничего, – Григорий судорожно сглотнул.
– Можешь мне ее показать?
– Зачем тебе, Гришенька?
– Надо… Послушай, я хорошо заплачу. Много. Приведи ее сюда.
– Зачем? – женщина хлопала голубыми глазами.
– Ну, что ты как маленькая?
– Ты что удумал, Гриша?
Ольга вскочила с кровати, колыхнув полной грудью, и стала судорожно одеваться. Глаза покраснели от закипающих слез.
– Стара я стала для тебя? Молодую захотел?! Мне ведь всего двадцать четыре. Какого же чОрта тебе надо?
– Глупая, я хочу вас двоих, – нервно пояснял он. – Понимаешь, мы мужчины, иногда хотим разнообразия. – Неужто не слышала, как иные скопом ебу*ся? По десять человек.
– Слыхала я про таких грешничков. Да, я не такая. Это же какой грех!
– Брось поповскую заумь. Никакого греха в плотской любви нет. Убить человека – это грех. А вы*бать сладко – никакого греха.
– Вот, ты Гриша, барин, умный человек, ученый… А такие вещи говоришь, – Ольга судорожно застегивала пуговицы на блузке. По щекам капали слезы. – Я люблю тебя, а ты… Изменщик!
Он ухватил ее за запястье.
– Сядь, послушай хоть минуту. Ничего плохого я твоей сестре не сделаю. Посмотрю на нее голую просто. И отпущу. Зато потом тебя вы*бу так, что ходить не сможешь.
– Она же девушка еще!
– И что? Я за-плачу ей! Много, понимаешь? Корову купите. Даже двух. На приданое ей денег будет. А всего-то и нужен мне пустяк.
Ольга мотала головой и утирала слезы.
– Что ей жалко, что ли, прийти с тобой и раздеться? Большая же уже, знает, зачем бык корову кроет.
– Как же! Ты же испортишь ее тут же. Неужто любоваться только будешь? – в глазах стояло недоумение.
– Пойми, было бы это сорок лет назад, когда деды еще наши жили, я бы и спрашивать вас обеих не стал. Тогда все вы были мои. Все бабы в деревне с радостью барину отдавались. Каждую мой дед мог брать без ее согласия. Право первой ночи. Слыхала о таком?
– Так давно уже другие времена. Мы ведь все свободные, чай не крепостные твои.
– Свободные. Но ты-то ко мне бегаешь.
– Так я люблю тебя!
– И я тебя люблю, и любить еще больше стану.
– Как же! А вдруг Машка тебе больше понравится?
– Не понравится. Просто, хочу на нее голую посмотреть. У нее есть жених?
– Нет еще. Так, с несколькими хороводится.
– Вот и славно. Приведешь?
– Нет!
– Ну и дура. Сейчас я уеду, а через день снова сюда вернусь, к ночи. Приведешь если, так будет промеж нас с тобой и дальше любовь, и денег еще дам вам. А не приведешь, считай, что не знаю я тебя больше. И пальцем к тебе не прикоснусь. Будешь себе другого полюбовника искать. Поняла?
Ольга, всхлипывая, ушла. А Григорий еще долго лежал в одиночестве, представляя обнаженную Женьку, а рядом с ней Алевтину. В его видениях тут же присутствовала и Ольга. И все три женщины голые со страстью отвечали ему на все его причуды. Вот Ольга и Алька держали вдвоем ноги несносной Женьки, широко разведя их в стороны, а он входит в тугое девичье лоно.
От этих мыслей его снова бросало в жар, а старый друг наливался свинцовой тяжестью.
Домой Григорий вернулся после обеда. Алевтина с Евгенией сидели на террасе и со скучающим видом наматывали в клубки голубую шерсть.
– Что так долго, Гришенька! – обрадовалась Алевтина и приподнялась со стула. – Я заждалась уже тебя. Обедать будешь?
– Да, собери. А отец дома?
– Нет, Иван Ильич до сих пор не приезжал. А Элеонора Михайловна почивают.
Пока Алевтина разговаривала с мужем, Женька хитро посматривала в его сторону. Григорий покраснел, ему почудилось, что эта чертовка знает о том, что творится в его душе. Ее взгляд, открытый и внимательный, казалось, хотел сказать: «Эк, тебя, зятек-то колобродит! Мало тебе ночи с крестьянкой, так ты еще и сестру ее решил прихватить. И все из-за меня…»