Чтение онлайн

Дорога.

Машины.

Неизвестно, что толкнуло Антона на этот шаг, — вряд ли желание побыстрее добраться до «тройки». Больше всего он думал о своем товарище, который находился в окружении двух десятков террористов. Вот его он хотел поскорее освободить из этого окружения. Одним словом, Соколов руководствовался порывом — наверное благородным. И еще одна причина: он своими глазами видел труп молодого спецназовца, видел чеченских террористов, но до конца поверить в это мешала некая фантастичность, нереальность, невозможность происходящего. Видел и не мог поверить. Казалось, обманывали глаза. Что сказалось на ответственности, возложенной на него старшим сержантом Мельниковым.

Будь он в другом месте, в той же Чечне, где он провел три месяца, он бы ни за что не поднял руку, останавливая машину. Он оставил без внимания то, что жест вооруженного человека в камуфлированной униформе мог быть воспринят водителем как агрессивный. Ладно бы Антон стоял на обочине или шел по ней. Он резко шагнул из кустов. А до третьей базы, обустроенной в брошенной деревне, оставалось всего пять километров. Обычно в таких случаях деревенские говорят: смерть позвала.

Водителю «КамАЗа» с прицепом показалось, что военный не собирается останавливаться, что попрет дальше наперерез: столько придурков на дорогах — и пеших, и за рулем. Он даже не успел разглядеть, вооружен тот или нет. Он ударил по тормозам и дернул руль, пытаясь избежать возможного наезда. И груженный лесом прицеп, скользя и складываясь на предательской скользкой песчано-галечной дороге, подмял под себя Ротвейлера спаренными колесами.

Над Антоном склонился водитель. Изо рта бойца выкатывалась кровавая пена, губы что-то шептали. Шофер взял спецназовца под мышки и оттащил в придорожные кусты. Заняв место в кабине, дал газу — подальше от этого места, подальше от греха. Хотя, успокаивал он себя, держа дрожащие руки на баранке, греха на нем мало.

Еще неизвестно, кто бросился под колеса «КамАЗа» и что бы он натворил с оружием в руках. Из воинских частей сейчас бегут и по одному и пачками. В основном — с оружием. И нередко имея за собой несколько трупов сослуживцев.

Василий Червиченко остановился, всматриваясь. Грета Брасас, шедшая слева, повернула голову и вопросительно приподняла подбородок: «Что?» Хохол чуть слышно матюгнулся. Этот березовый пень, что виднелся примерно в семидесяти метрах отсюда и в ста от лагеря, в который раз заставил боевика напрячься. В нем ему постоянно мерещилась увязшая по плечи в трясине человеческая фигура. И сейчас он смотрел на пень, а не себе под ноги, где в шаге от него притаилась смерть.

Ничего, маякнул он латышке, у которой, как у поэтессы, на шее был повязан платок.

Боевики продолжили движение и дали Миротворцу перевести дух.

Сначала он быстрым взором оглядел лагерь и покачал головой: в центре его стояли трое, включая командира рейдовой группы и, по-видимому, командира банды, тощего «урода», как он окрестил Адлана Магомедова, у которого на груди висел короткий автомат; остальные были вооружены «калашами». Потом обернулся на Червиченко и девушку, которые успели отойти метров на двадцать.

«Вот невезуха!» — снова ругнулся Мельников. Эта пара шла прямиком к тому месту, где лежали его куртка и автомат, пара «разгрузок».

«Почему они не смотрят себе под ноги?» — недоумевал Миротворец, подавляя желание немедленно пуститься вслед за Хохлом и Гретой. Они шли буквально проторенной дорожкой; сухая трава, где пару раз прополз спецназовец, запечатлела его следы. Не очень заметные, правда. Что существенно повлияло на дальнейшие действия Миротворца. Они, размышлял Игорь, не настоящие егеря, и следопыты из них хреновые. Может, они не на пост, а трахнуться идут? За такими можно следовать на расстоянии двадцати-тридцати шагов. Что он и делал. Только не шел, а проворно, как ящерица, полз. Полз и понимал, что, оставаясь незамеченным этой парой, он демаскировал себя перед тройкой боевиков, оставшихся в лагере. Один лишь взгляд, и его обнаружат по движению. И останавливаться нельзя: отпустишь караульных, и они, обнаружив амуницию спецназа; поднимут тревогу.

Вот гады! Кажется, ускорили шаг.

Мельников на затылке, на спине чувствовал чужой взгляд. Об азарте забыл, сейчас играл у себя на нервах. Вот главный момент. Он быстро оглянулся: Литвинов стоял к нему спиной, Магомедов — вполоборота, их третий товарищ неторопливой походкой удалялся в противоположном направлении. Спецназовец приподнялся на локтях, вставая на одно колено, и сделал шаг. Потом второй, медленно выпрямляясь. Третий, четвертый... Он шел, припадая на полусогнутые колени, точно и по своим следам, и по следам боевиков. В отличие от них он замечал всё: вот впереди резко выпрямилась сухая травинка, подмятая ботинком, еще одна; вот на свободном от травы участке заблестела в оттиске рифленой подошвы вода... И шел он быстрее Червиченко и Греты Брасас, он догонял их. И страха не чувствовал. Может, всё же азарт? Или в этот раз нервы оказались сильнее страха? Он шел в открытую и с каждым шагом визуально сливался с двумя боевиками; вместе они представляли единую группу. Вряд ли из лагеря разберешь, два человека идут или три. Главное — вместе, рядом. А детали съедал призрачный лунный свет.

Разведчик почти поравнялся с боевиками, но убирать их на виду у тройки террористов не собирался. Главное — догнал, и снова догонит. Пока же можно отпустить их. А самому — опуститься. Что он и сделал — резко присел, опираясь на руки, и боком скользнул на землю. Словно и не было его.

Адлан Магомедов, глянув в сторону товарищей, тряхнул головой. На миг ему показалось, что их трое. Он прищурился, словно страдал близорукостью... Нет, двое. Откуда бы взяться третьему?

Вот они, обойдя березовый пень, скрылись в кустах.

— Что ты сказал? — спросил он Батерского.

— Я сказал, что раньше шести-семи утра на связь выходить нельзя. Нельзя, понимаешь? Седову нужно время, чтобы выйти на мою группу. А если отзвонимся в час, даже в два ночи, в штабе заподозрят неладное: не успели отдать приказ прапорщику, как он уже докладывает о его выполнении. В штабе появился кто-то шибко умный, он и руководит сейчас операцией...

— А если протележим, они заблокируют нам все дороги, — возразил Магомедов. — Спецназ привезут на машинах, и про вертолет придется забыть. В общем, так, — Адлан посмотрел на светящийся циферблат, — в час — максимум в полвторого Седов выйдет на связь. А ты еще раз потолкуй со своим капитаном. Ты за него отвечаешь. Если он вякнет лишнее слово в эфире, я тебе голову отрежу, а потом ему. Ты не играй желваками, а то я заберу свое слово назад. Вот тогда ты вместо того, чтобы ехать с Червиченко обратно в город, полезешь с нами на борт вертолета. Я не дам смотаться ни тебе, ни Хохлу. А если понадобится — встанешь между сестрами Джабраиловыми. Чем ты лучше их? Почему они обязаны отдать свою жизнь хотя бы ради тебя?

— Адлан...

— Всё, молчи! — угрожающе прошипел чеченец. — Язык отрежу!

Батерский опустил глаза. Магомедов был прав: что ему прикажут, то он и сделает. Скажет он встать между двумя шахидками — встанет. Скажет убить свою мать — убьет. Это она, тварь, во всём виновата, она, сука, отмазала от призыва. Ногой спихнула в зиндан и своей рукой наглухо закрыла его крышку.

Сколько раз он прогонял в голове эти мысли, вдыхая фекальный смрад ямы, этой буквально выгребной ямы. В осенний призыв он ничего не знал ни о каких снайперских ротах, лишь весной, когда мамаша сдохла, иссякла и поняла, что ей не дадут удержать сына под подолом, он и услышал в сызранском сборном пункте «заветные» слова: «Охотники, биатлонисты есть?» Конечно, есть! Нелегальные, правда. От дедовского тульского ружьеца досталось в лесу не только белкам и зайцам, но и воробьям, которые пачками падали с деревьев, когда свинцовое облако дроби накрывало чирикающих, не дающих спать по утрам птичек. Досталось соседской кошке, чуть не досталось ее хозяину, который вздумал предъявить претензии за свою дохлятину.