Ермак
Шрифт:
В первый день Великого поста с напольной стороны показались пестрые отряды Карачи. Они приближались, постепенно заполняя весь горизонт. Медленным шагом приближались к стенам. На расстоянии пушечного выстрела они остановились.
Несколько всадников подскакали к запертым воротам и, скаля зубы, закричали:
— Эй, старый дед Ермак! Хочешь знать, где твой глупый атаман Кольцо? Выйди сюда, мы расскажем тебе.
Всадники хохотали, молодецки разъезжали под стенами. Страх близкой опасности делал их нервно-веселыми.
— Что же ты не выходишь? Совсем старым стал или ползаешь на карачках от голода? Иди, мы расскажем тебе, что случилось с другим твоим атаманом!
Неожиданно ворота раскрылись, и Ермак, без оружия, вышел навстречу весельчакам.
— Ну, — сказал он, подходя к самым конским мордам. — Сказывай, как погиб Кольцо!
Быстро справившись с испугом, есаул Карачи, напирая конем на атамана, подбоченясь, стал над его головой.
— Я! — сказал он. — Я убил твоего атамана. Он обожрался с голоду и заснул так, что не услышал своей смерти! Это я перерезал ему горло...
Страшной своей рукою Ермак лапнул всадника за ногу и сдернул с седла. Взлетел и опустился над головой хвастуна чудовищный кулак атамана, и треснула под малахаем в окованном деревянном шлеме его голова.
Кони шарахнулись. Мотнулись в седлах, растерявшись, всадники. Старый атаман повернулся и, по-медвежьи сутулясь, вошел в ворота. Створки затворились и тут же превратились в щетку от сотен впившихся стрел.
С воем и визгом прихлынула к стенам орда — тащили лестницы, вязанки хвороста, карабкались по ледяным склонам кручи, на которой стоял Кашлык, пытались арканами и баграми зацепиться за стены.
Крепость молчала. И когда первые смельчаки стали карабкаться на стены, грохнуло из всех стволов, огнем сметая штурмующих, и перед стенами, и вдоль стен.
Из поновленных башен, вдоль ряжей стены, били пищали затинные дальнего боя и подошвенного боя, а в промежутках между залпами много дальше, чем свинец и стрелы, летели кованые арбалетные болты, пробивая зараз двух-трех человек.
В дыму с воем звериным откатилась толпа нападавших. Ермак черпанул из бадейки ковшиком водицы, выпил ее ледяную, так что зубы заломило. Ополоснул закопченное лицо. И, выжав совсем уже седую бороду, сказал:
— Ну вот вам, ребятушки, и пост Великий пришел! Таких трудов, как ноне предстоит, у нас допрежь сего дня не было!
Осада началась.
Осада
Татары еще несколько раз пробовали ходить на приступ, но нехотя, словно в шутку. Скорее всего, это был приказ не о штурме, а только о подходе к стенам, с тем, чтобы казаки были в постоянном напряжении и как можно больше истратили боеприпасов.
Атаманы быстро об этом догадались. И теперь, когда всадники начинали кружить вокруг Кашлыка, сшибали их болтами из арбалетов или вообще не стреляли.
Но на стены выбегать -- приходилось, на раскатах у пушек стоять — приходилось, затинные пищали выволакивать к бойницам — приходилось, огонь и караулы держать недремно - приходилось, а силы убывали...
Ермак понял, что Карача собирается взять крепость измором. Первоначально была надежда на то, что у татар кончатся припасы, и они вынуждены будут отойти, хотя бы на время. Но припасы им постоянно подвозились, потому что Карача перенес под Кашлык свою ставку. А когда растаял снег и зазеленели увалы, стало ясно — Карача никуда не уйдет: он перенес сюда все свое кочевье.
С холма, на котором стоял Кашлык, было видно далеко вокруг. Была видна и ставка Карачи, разбитая в трех верстах от стен крепости. Было видно, как там шла обычная жизнь: пригоняли табуны дойных кобылиц, приезжали гости. В юртах отдыхали воины, которые посменно стояли у Кашлыка. Зоркие казачки разглядели однажды, как туда пригнали лесных людей. Вокруг них плотной толпою толклись воины, а потом над ними поднялись шесты с отрубленными головами.
— Видать, к нам шли! — сказал Старец и отслужил панихиду по убиенным, хоть и не были они православными. Но некому было укорять Старца в нарушении канонов православия: умерли все три священника, шедшие с Ермаком через Камень. Из присланных Москвою людей оставалось в живых не более двух десятков. В том числе и угрюмый стрелецкий голова Киреев, который вроде был, а вроде и не был — толку от него не было никакого.
Съестные припасы, привезенные Ермаком и другими казаками, ходившими за ясаком, расходовались очень экономно: только чтобы с голоду не умереть. Но и они подходили к концу.
Пришел апрель. Вздулась, грохнула и покатила на синих волнах льдины река, заплескала волной в берег.
— Эх, — вздыхали казаки. — Сейчас бы на стружок и айда гулять по Иртышу да по Оби-матушке, а там — Печорским ходом в Москву.
И говорили о том, что Печорский ход — самый надежный! Что там самая верная дорога.
Только до этой дороги было не добраться.
— Вынесла девица соловья в клетке в сад, полетел бы он в небо высокое, да клетка держит, — вздохнул Гаврила Ильин.
— А ты — свисти! — посоветовал Ермак. — Соловей! Все веселее будет!
Свистеть не свистели, а пели много. Татары с удивлением слышали, как из крепости каждый седьмой день слышится стройное пение, а однажды оно продолжалось почти всю ночь.
— Иса-пророк воскрес, — объяснил мулла. — Они празднуют воскресение Исы.
Долгая осада притупила ненависть. Если в начале приступа воины пылали злобой, то теперь им больше всего хотелось домой, в свои кочевья. Прежде им хотелось отомстить этим бородатым пришельцам за го, что они пришли сюда и стали требовать с них, с воинов, ясак, как будто они вонючие остяки или вогуличи... Но теперь, когда шла эта бесконечная осада, а вогуличи и остяки разбежались, Карача начал такие поборы в татарских улусах, что воины стали не поговаривать, а роптать, мол, Ермак брал много меньше... И не надо было воевать — жили бы дома.