Эпизод
Шрифт:
– Николаха... ты как?
Крякнули на крыльце, рты поразевали.
А задние не понимают, ворчат и лезут.
Кошкин рукой Баландина заслонил:
– Наш, товарищи, это! Наш! Который порох на фронт нам доставил...
Сбилось, спуталось настроение. Загудели голоса, дружно раскатились хохотом и ревом:
– Гляди, кого поймали!
* * *
Была просто волость, сборня. Потом волостная земская управа.
Теперь - волостной Совет. А дела решались всегда одинаково. Упорным, разгоряченным перекриком. Долго галдят, пот утирают, шапками об пол брякают. Не вытерпят которые пожиже - уйдут. Обо всем толкуют, а об деле боком, скользком. Задивуется иностранец: чего это люди такой шар перепутанных вопросов без толку катают? А устанут - и решение выйдет: здоровое, мудрое, всех примирившее.
Так и сейчас, о доставке коней на партизанский фронт.
Под боком, за досчатой перегородкой, в клетушке писаря, сидят Баландин, Кошкин и еще один - партизан.
– Выручил, Николаха, - охрипло рассказывает Кошкин.
– Получили порох как раз ко времю...
– Так, браток, изжились, - партизан добавляет, - патроны, скажи, хоть золой набивай!
Увлекается Баландин, радостно вспоминает.
– А я, как выехал из города, по всем лавкам распоряжение - айда порох и свинец в Кайдаровскую волость. Кстати, пушнины там много: приказание правления, говорю, такое. На обмен. В иных местах рады - только с рук бы сбыть, пока милиция не отобрала... И уж потом слышу, как привезли, - в Кайдаровке восстание. Порадовался.
– Ну, как живешь-то? Вспоминаешь нашу политическую ссылку?
Смеется Кошкин. Приятно вспомнить. За чайком бы побалакать - сколько ведь лет не видались. Эх, время, язви его, мало!..
– Вот что, Коля. Живем мы ладно. На лыжах, можно сказать, живем. Сами себе господа. И беляков пощипываем здорово. Но вот, знаешь, письменного народу у нас мало...
– Бедно!
– подтвердил партизан и улыбнулся.
– В Лежме уж на что? Дьякона взяли... Мужик-то, правда, он ничего. Одним словом, братие, говорит, воевать не могу, а писать жалаю... Пиши, долгогривый! Контроль приставили...
– Вот я и думаю, Николаха, с собою тебя взять... Поедешь?
– А N-ск как?
– А без тебя там некому?
– Да кто и был - поарестованы...
– Да-а...
– Кошкин задумался.
– А хорошо бы буржуев там поворошить... Выходит, что надо тебе вертаться. Только ведь узнают, парень, про порох минтом повесят.
– Так сразу? Обождут! Кто отсюда проедет? Вы же заслон поставили.
– Который тебя-то сцапал?
Все засмеялись.
– Поди-ка, Ваня, насчет лошадей скомандуй. Ему - в город.
Партизан вышел.
Заботливо обдумывая, Кошкин доканчивал:
– Через него, значит, и связь со мной иметь будешь. А я здесь базу налажу. Отряд формировать начнем.
– Базу! У тебя же оружия нет? А если из города нагрянут?
– Хватил. Они у себя-то со страху опупели... Где тут нагрянуть! Тут, брат, мы дома. Как в санях покойны...
* * *
Уже полчаса, как Решетилов сидел в кабинете Малинина, к которому прежде всего поехал с визитом, как только устроился в N-ске. Малинин чувствовал себя превосходно. Во-первых, он славно выспался после обеда, а догадливый гость приехал как раз в то
время, когда Ивану Николаевичу было нечего делать. Во-вторых, его самолюбие было польщено тем, что приезжий с первым визитом явился к нему, а в-третьих... в-третьих, сам гость, положительно, нравился Ивану Николаевичу.
Хитроватой смекалкой Малинин решил, что дела могут быть небезвыгодные. А при той легкости, с которой новый уполномоченный отдавался его советам, все становилось особенно интересным. Глубоко погрузнув в мягкое кресло, хозяин чмокал сигару и ласково щурил на гостя заплывшие глазки.
– Та-ак-с, милейший Сергей Павлович, вас отправили, значит, вроде как в ссылку, к нам в N-ск?
– Ну!
– вежливо возмутился Решетилов.
– В таких провинциальных городах иногда встречаешься с удивительно милым и приятным обществом. Вы - городской голова... а помните пословицу: каков поп, таков и приход? Вот я и не унываю.
– Постараемся вас развлечь, - расплылся Малинин и похохотал учтиво сочным нутряным хохотком.
– Прошу прощенья, - встал он большой и грузный, я на минутку.
Решетилов один. Перед ним письменный стол. Счета, бумаги, коробка с крошеной махоркой и сияющий золотом портсигар с тремя гаваннами. На бревенчатых стенах две олеографии. Битая дичь. Сверкает рамой портрет хозяина. В углу солдатская винтовка. У дивана массивный несгораемый шкаф. Все очень деловито...
– Вот и я, - вернулся Малинин и будто прихватил из соседней комнаты новую мысль, сильно его оживившую.
– Вы говорили, почтеннейший Сергей Павлович, что вам предстоят заготовки... Ну, а что именно?
"Ага, - подумал Решетилов, - или клюет, или... подозревает!"
И большой игры стоило потушить загоревшиеся глаза.
– Видите, Иван Николаевич, - скромно начал он, - я, собственно, не решался с первого разу утруждать вас делами... Но, по правде говоря, зная, что вы раньше были председателем военно-промышленного комитета, я решил сразу же обратиться к вам за содействием.
– Я... чем могу, - лепетал обольщенный Малинин и вдруг вспомнил, неожиданно помрачнел, даже красные щеки его обвисли.
– Но...
– боязливым шопотом нагнулся к гостю, - а все, что происходит? Отступление, банды... До нас это не дойдет?
"Не почуял!" - торжествовал Решетилов.
Сделал очень сочувственный, немного даже таинственный вид и, как бы секунду поколебавшись, открыл:
– Видите ли, Иван Николаевич, на западные наши силы я еще в начале кампании очень мало рассчитывал... Но, благодарение богу, кроме запада у нас... и другие части света есть!
– дипломатически закончил он.
– Восток...
– засиял Малинин, - Япония?