Эпидемия
Шрифт:
— В чем? — спросил референт.
— В том, что если сегодня — не наш день, то завтрашнего — не будет. Вот оно в чем дело…
Кашинцев остановил машину и повернулся к девушке.
— Я должен позвонить, — сказал он.
— Кому? — спросила Алена.
— Не знаю. Точнее, знаю, но я никогда его раньше не видел. Так сказал Валерий Алексеевич.
— Кто это — Валерий Алексеевич?
— Тот человек, который вас спас.
— Ему можно верить?
— Мне кажется, после того, что он сделал — можно.
— Ну, так звоните — только побыстрее! — Алена перевела взгляд на Гарина.
Тот застонал и открыл глаза.
— Алена…
— Да, Андрей! — Алена просунула руку ему под голову и приподняла, чтобы он мог ее видеть.
Она пыталась заглянуть Гарину в лицо, но у нее никак не получалось поймать его уплывающий взгляд. Гарин с трудом поднимал веки, и его расширенные зрачки начинали описывать странную кривую, а девушка, как ни старалась, не могла ее остановить.
— Андрей! — не выдержала и закричала она.
Гарин вздрогнул.
— Кажется, я того… — выговорил он через силу. — Все… Поясница… Так больно…
Алена перегнулась через сиденье и вцепилась в свитер Кашинцева.
— Вези его в больницу! Слышишь! Вези немедленно! Он… — она замолчала, словно с разбегу уткнулась в бетонную стену. — Он умирает, — понизив голос, сказала она.
— Как ты объяснишь огнестрельное ранение? Врачи сразу сообщат в милицию, и тогда…
— Да мне плевать! — закричала Алена. — Ты что, не понимаешь, что мы его убиваем? Посмотри! — она подняла руку, испачканную кровью, и показала Кашинцеву. — Сиденье уже все мокрое!
Кашинцев пожал плечами.
— Как скажешь. Если ты считаешь, что надо…
— Не надо, — прохрипел Гарин.
Он уже балансировал на опасной грани между явью и забытьём. Это было очень соблазнительно — закрыть глаза и потерять сознание.
Тогда станет легче. Проще. Он не будет ничего видеть и слышать, и эта пронзительная боль, грызущая поясницу изнутри (кто-то холодный и рассудительный, засевший в голове, бесстрастно говорил: «Скорее всего, задета почка», и Гарин, улыбаясь, согласно кивал: «Думаю, это правильный диагноз, коллега») на время отступит. Отпустит его.
Но вместе с тем — он понимал, что терять сознание нельзя. Хотя бы ради того, чтобы объяснить этим двум потерянным и перепуганным детям…
— Не надо… — прохрипел Гарин. — Сначала — позвони…
Последнее относилось к Кашинцеву. Гарин слышал весь их разговор с Аленой; он доносился откуда-то издалека; ему стоило немалых усилий собрать разрозненные обрывки фраз в одно целое и, собрав, понять, о чем идет речь.
— Ага. Я сейчас, быстро, — Кашинцев вышел из машины и бросился к ближайшему таксофону. На полпути он вернулся и, открыв дверь, спросил. — Ни у кого из вас нет карточки?
Алена покачала головой.
— Нет. Возьми мобильный, — она включила аппарат, и рука с телефоном бессильно опустилась на сиденье. — Он не работает…
— Ладно. Карточку можно купить в метро, — Кашинцев снова сел за руль, завел двигатель и помчался вперед по шоссе, выглядывая красную букву «М». — Где ближайшая станция?
— Уже близко. Ты что, не знаешь? — спросила Алена.
— Откуда? Я же — не местный. Я — из Питера.
— А-а-а… Тогда понятно, — она положила голову Гарина себе на грудь и нежно гладила его по волосам. — Андрей! Держись! Пожалуйста!
Наконец Кашинцев увидел станцию. Он припарковал машину и громадными скачками, прыгая сразу через три ступеньки, понесся вниз.
Один из телефонов, стоявших на столе Карлова, внезапно разразился длинным требовательным звонком. Референт протянул руку, но генерал жестом остановил его.
— Я сам, — сказал он и снял трубку. — Карлов слушает! Да… Как ваша фамилия?
Его интонация почти не изменилась, но референт прекрасно знал, чего стоило это «почти». Он бы сказал, что генерал безмерно удивлен. Обычные люди в такие моменты хлопают себя ладонью по лбу и кричат во все горло: «Ух, ё!»
— Да, я понял, — сказал Карлов. — А откуда у вас этот номер телефона? А-а-а… А где… — голос его дрогнул, — он сам? Понятно… — последнее слово генерал не произнес, а выдавил из себя. — Я скоро буду. Ждите.
Карлов посмотрел на референта. Из его груди вырвался очень странный звук, напоминавший всхлип. Референт сказал бы, что это — всхлип, если бы не был твердо уверен в том, что речевой аппарат генерала не способен производить такие звуки.
Карлов прошелся по кабинету. Референт заметил, что он как-то нарочито выпрямляет спину и задирает подбородок.
Генерал сел за стол, взял карандаш и принялся что-то рисовать. Он молчал, а подчиненный не решался нарушить его молчание.
Через две минуты на листе бумаги появился вполне профессиональный карандашный набросок: лицо молодого мужчины. Окажись рядом Кашинцев, он бы сказал, что это лицо ему знакомо.
Карлов посмотрел на рисунок, положил карандаш обратно в пластиковый стакан и сунул лист в машинку для уничтожения документов. Потом бросил бумажную лапшу в корзину. После этого встал и тщательно, не упуская ни одной мелочи, привел себя в порядок.
Референт сидел, боясь проронить хоть слово.
Карлов снял с вешалки плащ:
— Мне нужна машина. Без водителя. Ты поедешь со мной, — и вышел из кабинета.
Референт по внутренней связи вызвал машину и бросился за шефом. Генерала он догнал уже на лестнице.
Карлов вел машину сам. Улицы были почти пусты, поэтому они добрались до Савеловского вокзала меньше, чем за десять минут.
С Бутырской улицы Карлов повернул направо, в сторону издательства «Молодая гвардия». Они переехали по деревянному настилу через местные железнодорожные пути и оказались на большом пустыре, зажатом со всех сторон бетонными заборами заводов.