Шрифт:
1
Приснилось мне, что я присутствую на заседании историческаго общества, в тридцать втором столетии. Один за другим выходят на кафедру докладчики, почему то все, как один, похожие на каких то серых, безконечных ленточных глистов, и говорят о русской эмиграции эпохи великой октябрьской революции.
Но, как всегда во сне, все это очень смутно, призрачно и странно. Я делаю неимоверныя усилия, чтобы разобрать, в чем дело, но речи ораторов звучат глухо, как сквозь подушку, временами переходя в какое то тягучее, сплошное бормотание. Только иногда до меня долетают отдельныя слова и фразы, но и в них нет ровно никакого смысла…
И вот, слышу я: — Вопреки установившемуся представлению о миллионах беженцев, хлынувших в Европу от ужасов большевицкаго террора, эмиграция была очень немногочисленна… С полной несомненностью удалось установить лишь пребывание в Париже известнаго русскаго изследователя проливов… профессора Милюкова… Имеются слабые намеки на существование в Праге эсеровской колонии… Что же касается г — жи Кусковой, то личность эту следует считать легендарной, ибо в противном случае пришлось бы признать возможность ея одновременнаго пребывания во всех центрах Европы…
— Что за вздор! хочу крикнуть я, но губы мои не издают ни единаго звука, а безконечный серый глист тянется дальше.
— Главную массу русской эмиграции составляли учащаяся молодежь и дети… Молодежь осела, главным образом, в Чехословакии, очевидно, бывшей в ту эпоху разсадником мирового просвещения, а дети, брошенныя на произвол судьбы родителями беженцами, повсеместно ютились под елками, специально для этой цели насаждаемыми многочисленными благотворительными обществами… Кое какия данныя заставляют думать, что в дремучих лесах восточной Польши и в пустынях северной Африки бродили какия то одичалыя банды, повидимому русскаго происхождения, но об этом любопытном явлении в жизни культурнаго ХХ столетия не удалось получить более точных сведений… В Англии, Америке и других странах света русская эмиграция вовсе не наблюдалась…
— Позвольте! снова и с тем же успехом пытаюсь я прервать докладчика, но голос продолжает с тягучей настойчивостью:
— Необходимо отметить чрезвычайно высокий культурный уровень русской эмиграции: она сплошь состояла из журналистов, студентов высших учебных заведений и генералов… Этим об'ясняется, что все свои силы эмиграция отдавала исключительно сбережению культурных ценностей, занимаясь науками, искусствами и историей… Гуманное европейское общество приняло несчастных изгнанников с такой теплотой, что они чувствовали себя на чужбине прекрасно и даже вовсе не помышляли о возвращении на родину…
— Это уже! слишком громко сказал я и, как подобает в таких случаях, проснулся.
2
Все это, конечно, вздор и даже слишком вздор. Но право же, когда-нибудь, изучая из'еденные временем и мышами комплекты русских газет, будущие историки будут иметь полное основание придти к таким нелепым выводам.
Мы знаем, что за границей около двух миллионов русских. Это — население весьма недурного государства, в современном прибалтийском стиле, и эта многоголовая человеческая масса чрезвычайно разнообразна. В ней есть все, от высококвалифицированных представителей высшей культуры до первобытных детей природы.
Казалось бы, вся эта масса людей, оторванных от родной почвы, превратившихся в какое то цыганствующее племя, должна была бы жить одной общей мечтой.
Кто бы ни был русский эмигрант — писатель, ученый, студент, генерал, спекулянт или рабочий — он должен понимать, что без родины он прежде всего не человек.
Как бы ни относились к нам культурные народы Европы, мы для них всегда останемся надоедливым, тяжелым бременем.
В милой Чехословакии нас привечают, как раззорившихся родственников; кое где нас терпят, как незванных гостей; в иных странах к нам относятся определенно враждебно, уродуя нашу жизнь всяческими ограничительными мерами.
И мы, граждане великой страны, еще недавно влиявшей на судьбы мира, мы, с гордостью произносившие слово Россия, вынуждены молча сносить все — и ласку милых родственников, и снисходительное презрение чужих, холодных людей и унизительное издевательство торжествующих мстителей за прошлое.
Казалось бы, при таких условиях, вся эмигрантская масса должна находиться в состоянии постояннаго кипения, одухотворенная одним стремлением: возстановить могущество своей родины и тогда достойно отплатить и за ласки и за обиды.
Живя в России, я себе это так и представлял…
Что такое эмигранты… Это люди, которые не могли примириться с большевицкой тиранией и тяжкую свободу изгнания предпочли существованию под бичами кремлевских палачей. Честь им и хвала!.. Самым бытием своим они доказывают, что еще не весь русский народ превратился в безсловесный скот для чекистской бойни.
И вот, пока мы, остающиеся в Совдепии, мы — несчастные парии, тварь дрожащая, покорно лижем пятки своих мучителей, под дулом чекистскаго револьвера, они, эмигранты, бодро и мужественно куют молот святой ненависти, которым рано или поздно разобьют наши цепи.
Конечно, там есть пламенные трибуны, вожди, которые намечают пути и возжигают священный огонь, но за ними стоит вся эта могучая, живая, полная энергии и готовности к борьбе, миллионная масса рядовых бойцов!..
Эта грозная армия, вынужденная временно отойти за пределы своей родины, реорганизуется, набирается сил для последняго решительнаго боя, и в оный день…
Так думал я, живя в России, откуда и выехал только для того, чтобы стать в ряды этой армии.
3
О, как горько я ошибался!
Оказывается, никакой такой армии вовсе нет!.. Нет и могучаго духа ненависти… ничего нет!
Есть миллионная масса какой-то безличной и безсмысленной воблы, которая ищет спокойнаго, тихаго затона, где бы она могла мирно и невозбранно метать свою икру.
Конечно, она ненавидит большевиков и мечтает о возвращении на родину… Но ненависть ея — не пламенная ненависть побежденных бойцов, а маленькая, безсильная злость мелкой рыбешки, потревоженной с теплаго, насиженнаго места. И о родине она мечтает не потому, что это ея великая родина, а потому, что там ей под каждым листком был готов и стол, и дом, а здесь она вынуждена вечно мучиться в погоне за крошками хлеба.