Елена
Шрифт:
— Как не помнить! — отвечала узнавшая Густава торговка.
— Цветет еще.
— Какое цветет! — возразила со смехом торговка. — Если бы цвел, дама эта не покупала бы еще четыре раза точно такие же розаны. Сама сказала, что ваш увял уж давно.
Густав понял причину неувядаемости розана. Строго придерживаясь условий контракта, Нишетта при первых признаках увядания выбрасывала растение и заменяла его новым.
Четыре раза она уже совершала эту операцию, а Густав и не подозревал хитрости. Она страстно любила Густава и боялась, что он ее бросит.
Домон побежал на улицу Годо, бросился Нишетте на шею и расцеловал ее.
Она призналась ему во всем, и с этого дня они уж не расставались.
Рассказ об этой привязанности тронул Эдмона: он познакомился с Нишеттой и, коротко сблизившись с нею, стал уважать ее безгранично.
Преданность Нишетты другу своего Густава оправдала вполне это уважение.
V
Часто проводил Эдмон вечера на улице Годо, в скромной квартирке Нишетты, вкус и привычки Густава сообщили уже которой несколько комфорта и роскоши.
Нишетта постоянно сидела за работой, наклоняя свою хорошенькую головку то на ту, то на другую сторону, чтобы видеть сделанное ее иглою.
В эти минуты она была похожа на пастушку, кокетливо смотрящуюся в чистое зеркало озера.
Густав требовал, чтоб она не жалела денег на наряды, и ее золотые волнистые волосы, прикрытые самыми прихотливыми чепчиками — сплетением кружев, лент и тюля, — казались короной, венчавшей ее хорошенькую головку.
Г-жа де Пере знала, что эта связь вечно не может продолжаться, но чистая любовь Нишетты до того ее тронула, что она почла долгом быть внимательной и даже несколько покровительствовать женщине, любимой другом ее сына.
Г-жа де Пере была слишком чиста и потому выше предрассудков: не показывая виду, что ей известны отношения Густава к Нишетте, она полюбила ее, как дочь, тактом умной женщины совершенно сгладив резкое различие в их общественном положении.
Добрая девушка, понимая всю ее деликатность, готова была за нее в огонь и в воду.
Войдя в будуар матери, Эдмон поцеловал ее руку и по обыкновению сел у ее ног на подушке.
— Где ты был сегодня? — спросила г-жа де Пере.
— С Густавом гулял.
— Отчего же он не зашел сюда?
— Он отправился на улицу Годо; вечером он будет.
— Что с тобой? — спросила г-жа де Пере после некоторого молчания. — Ты как будто озабочен?
— Ты угадала, маменька, — отвечал он.
— Что случилось?
— Ради Бога, не бойся, не случилось ничего дурного; так, самое обыкновенное приключение.
— Расскажи, что такое, — сказала г-жа де Пере, снова принявшись за свое вышиванье и приготовясь слушать.
Эдмон рассказал утреннее приключение.
— И ты говоришь, эта девушка хорошенькая? — сказала г-жа де Пере.
— Чудо как хороша!
— Блондинка?
— Нет, брюнетка.
— Она будет обожать тебя, если вы познакомитесь.
— Отчего ты так думаешь, маменька?
— Я бы посмотрела, как она не полюбит моего Эдмона! Но, мой друг, не наделай глупостей.
— С какой стати я буду делать глупости? И какие?
— Какие всегда делают влюбленные.
— Но я ведь еще не влюблен.
— Влюбишься.
— А если влюблюсь, ты не будешь на меня сердиться?
— Когда я сержусь на тебя, друг мой? Если ты ее любишь и она полюбит тебя и если это порядочное, честное семейство, ты сделаешь предложение ее отцу; он, разумеется, с радостью согласится, и у меня, вместо одного, будет двое детей; одного из них, впрочем, я всегда буду любить больше.
— Как все это у тебя живо, добрая маменька!
— Все это так просто; я же вышла замуж, почти не зная твоего отца; отчего ж тебе не жениться на девушке, которая нравится?
— Как ты добра!
— Но, смотри: будь со мной откровенен.
— Когда я не был откровенен с тобой?
— Что теперь думаешь делать?
— Явлюсь завтра к Дево.
— Под каким предлогом?
— Под предлогом болезни; он доктор.
Г-жа де Пере вдруг побледнела при этих словах.
— Что с тобою? — спросил испуганный Эдмон.
— Ничего, друг мой, ничего… только, знаешь ли… выдумай что-нибудь другое… другой предлог…
— Отчего ж не этот?
— Так… я мнительна…
— Да чего же ты боишься, маменька? Я здоров как нельзя лучше.
Г-жа де Пере крепко обняла сына; в ее глазах были слезы.
— Ну вот ты и плачешь!.. — сказал Эдмон, встав перед ней на колени и взяв ее обе руки. — Зачем плакать? Разве я огорчал тебя?
— Я не плачу, мой друг. Но я вспомнила, что ты, может быть, женишься, и мне грустно стало при мысли, что будешь любить другую женщину больше меня.
— Больше тебя! Можешь ли ты это думать!
— Не говори этого, друг мой. Был бы ты только счастлив: со мною, как сын, или с другой, молодой женщиной, — вот все, о чем я молю Бога.
Не от этой мысли брызнули слезы из глаз г-жи де Пере; если б от этой — ей было бы трудно при самом начале рассказа.
Какими же опасениями взволновалось сердце молодой матери?
Она сделала над собой усилие и, стараясь, чтобы Эдмон забыл ее неожиданные слезы, принялась за работу, переменила разговор и через несколько минут была уже весела.
Но Эдмон знал характер своей матери: он понял, что ее веселость была притворна и что под этой веселостью шевелилось какое-то тяжелое, непонятное ему чувство.