Чтение онлайн

И она спала и спала часы напролёт.

Сегодня она очнулась, чувствуя, что проспала слишком много, но отдохнувшей себя не ощутила. Лихорадка и слабость никуда не делись.

Женщина помотала головой. Настало время прекратить стоические попытки перетерпеть мучения и достать из ранца обезболивающие лекарства. Ей поручили задание, она занимала особое положение среди членов группы и не имела права позволить какому-то дурацкому вирусу помешать ей в работе. Все остальные занимались делом — каждый своим, иначе Гордон уже оповестил бы её особым сигналом о чрезвычайной ситуации.

Вот так. Значит, и она могла заняться своим делом. Должна была.

Саба встала с кровати, приняла странный душ, звуковое поле в котором напоминало желе, оделась, выпила лекарства, дождалась, пока они начали действовать, и вышла из комнаты.

«Вот что мне действительно нужно, — думала она, медленно шагая к учебной аудитории, — так это создать для себя образ этого места».

Пока её впечатления о других обитателях Дома носили крайне разрозненный характер, да и целостной картины окружающего мира тоже не складывалось.

На Земле музыковед всегда именно с этой позиции подходила к любой новой ситуации: вслушивалась в закономерности, в музыку места. И хотя порой эту «музыку» слушать оказывалось не слишком приятно, она всегда, так или иначе, обнаруживалась.

Этот, самый главный, урок Мариам когда-то преподала её мать. От отца, врача-европейца, она почерпнула научную любознательность и честолюбие; от матери, мудрой женщины из племени дорце, она научилась тому, что yets — то есть пение — на самом деле является неотъемлемой частью жизни человека.

Для дорце так оно и было, но мать Сабы убеждала свою дочь в том, что музыкой наделены все народы, что они производят музыку даже тогда, когда не знают об этом. Нарочитый отказ от музыки или её искажение, практикуемые в некоторых современных цивилизациях, приводили к обезличиванию мелодии, а психически здоровый человек просто-напросто начинал искать для себя другие формы музыки.

«Эти существа — не люди, — размышляла профессор, — Но этот язык — музыка. Поэтому, я думаю, для тех, кто наделён даром речи и слухом, музыка универсальна. Следовательно, для того, чтобы хоть как-то приблизиться к пониманию обитателей этой планеты, я должна почувствовать музыкальный рисунок, найти его — и понять, для чего я здесь».

Когда женщина добралась до аудитории, её разгорячённые щеки ощутили порыв прохладного, напоённого запахом дождя воздуха. Мариам медленно вдохнула, зажмурилась. Это было чудесно, но продлилось всего несколько секунд.

Когда музыковед открыла глаза, перед ней стояла виригу.

— Я, виригу, — сказала она, — отведу тебя туда, где мы храним знания.

Саба подумала о том, уж не был ли тот день, что она проспала, неправильно истолкован, но решила не волноваться, пока её никто ни за что не ругал. Не стоило тратить силы на сомнения: силы нужны были для того, чтобы усвоить новый урок, и для того, чтобы продолжать работать над поставленной задачей.

Оказалось, новый урок заключается в знакомстве с йилайлскими компьютерами. Однако радость и любопытство, охватившее эфиопку, очень скоро погасли, когда настало время понять и заучить, что означает каждая из кнопок на клавиатуре. Клавиши не соответствовали фонетическому алфавиту, который агенты времени узнали, благодаря записям русской экспедиции. На них красовались идеализированные значки, и полагалось нажимать комбинацию из нескольких клавиш для того, чтобы получались йилайлские идеографы. Виригу дала Мариам понять, что ей пора освоить эту письменность.

Это означало, что нужно мыслить по-йилайлски и наделять символы — чужие символы — значением понятным для человека.

Виригу села рядом с музыковедом и стала нажимать по одной клавише. При этом на дисплее монитора складывались сложные символы. Спокойно и терпеливо она описывала каждый из них, потом предоставляла Сабе возможность повторить определение, а потом сама набирала по пять значков — каждым из пяти пальцев. Группы из пяти значков, похоже, имели большое значение для обучения здешней письменности, хотя Мариам предпочла бы группировать знаки по два, а лучше вообще заучивать по одному.

Шло время. Профессор успела освоить первую группировку и поверхностно ознакомилась со следующей пятёркой значков, когда вдруг зазвенел негромкий колокольчик. Это означало, что наступил перерыв.

Они с виригу пошли в столовую. Саба заставила себя выпить немного бульона, который пили все остальные. Она понимала — поданный ей бульон каким-то образом учитывает обмен веществ её организма. Чтобы убедиться в этом, достаточно было бросить быстрый взгляд на чашки остальных учащихся и убедиться: бульон у всех был разного цвета и консистенции.

Однако где-то в глубине души музыковед все больше опасалась, что пища может иметь отношение к её болезни. Во всяком случае, у неё пропал аппетит. Как бы то ни было, она заставила себя проглотить суп.

А потом настало время для очередного занятия с Жотом.

На этот раз темой урока стали знания.

Двое других учащихся отсутствовали. В аудитории находились только виригу, рилла и Саба.

И снова все пошло, как было уже не раз… У Мариам голова пошла кругом, когда она попыталась сосчитать, сколько прошло дней, настолько они походили один на другой. Три недели? Четыре? Как обычно, высокие модуляции включали странные глагольные времена и условные видовременные конструкции, которые, как казалось профессору, смущают не только её, но и виригу с риллой.

И все-таки наставник не отступался. Попросив всех троих дать определение знаний, он повернулся к человеку и встал, топорща усы и не спуская с неё пытливого взгляда.

Как обычно, когда она сталкивалась с многозначным понятием, Саба для начала выбрала самое простое определение.

— Знание, — просвистела она, — это то, что известно.

Жот посвистел-прогудел быстрый и сложный ответ.

— Последствия-узнавания… как есть-было… проистекающие из действий, которые будут…