Единственная
Шрифт:
Никто, ничего не заметил, она всегда была молчаливой.
Только Женя, приехавшая из Берлина ненадолго обустроить квартиру, они должны были вернуться весной, спросила:
– Надя, что с тобой происходит? Год назад ты была совсем другой, сейчас ты как будто скрученная, знаешь, как осенние листья бывают. Тебя что-то гнетет?
– Мне все надоело.
На самом деле точнее было сказать: "Мне все равно". Ей было безразлично, что происходит вокруг. Что бы она ни делала, думала: "Неважно. Все равно". Только где-то впереди мерцал слабый огонек - бегство в Харьков, там ждала свобода и, значит, спасение. Руфина попросила взять какую-то рукопись на время. Она понимала - брать нельзя, но взяла, потому что и это было "все равно".
Лишь один раз словно очнувшись ненадолго, вернулась к действительности.
В декабре сидели с Мякой в спальне. Мяка у окна штопала, она стояла у кульмана. Оторвалась от чертежа, глянула в окно, давая отдых глазам. И вдруг стены Храма Христа Спасителя поднялись вместе с остовами куполов и упали, окутавшись клубами то ли пыли, то ли дыма. Раздался тяжелый вздох земли, задребезжало стекло.
– Господи, что это?
– Мяка привстала.
– А где Храм? Неужто взорвали? она начала мелко креститься.
– Господи, Господи, беда-то какая. Это что ж такое, Надежда Сергеевна? Как же можно, ведь на него всем миром собирали. Теперь жди беды...
Ее мягкое лицо тряслось, глаза наполнились слезами. Она почти выбежала из комнаты. И так уже сказала лишнее.
К обеду не вышла, сказавшись больной.
– Почему Александры нет?
– спросил Иосиф, любивший Мяку.
– Плохо себя чувствует.
– Позови врача.
– Врача не надо. Мы видели, как взлетел Храм.
– Аа..., - сказал равнодушно.
– Ты помнишь, какой сегодня день?
– Шестое.
– Это твой настоящий день рождения.
– Действительно. Ну и что?
– Нельзя было сегодня взрывать. Это плохо, это очень плохо.
– Да ведь это ты писала мне, что величие глав уничтожено. "Величие" в кавычках. Не я выбирал площадку для Дворца, ее выбрали архитектор, но и здесь у тебя виноват я.
– Зачем этот Дворец?
– Тоже идея твоего Мироныча, не я, не я, не я!
– Он ведь не сказал сносить Храм.
– С тобой хорошо говно есть "сказал, не сказал". Что это меняет?
– Ничего. Ты прав, ничего не меняет.
ГЛАВА IX
Когда Сергей Миронович ушел в комнату, будто погасили свет и вернулось неотвязное: "Завтра ему объявят приговор"..
– Был чудный вечер, - сказала Полина, прощаясь в коридоре.
– И, главное, без этих болезненных разговоров. Иосиф вас обожает - дорожите этим, - уже шепотом на ухо.
Она вернулась в столовую. Иосиф расхаживал вдоль стены, куря трубку.
– Ты сегодня удивительно красивая. Это платье тебе идет. Надень его восьмого.
– Хорошо.
– И замечательно пела. Спасибо.
– Почему спасибо ты ведь помог мне и был таким чудесным хозяином, рассказывал такие смешные истории.
– Самую смешную забыл. Про писателей. Давай еще выпьем, сядь, посуду уберет Каролина Васильевна.
"Завтра ему объявят приговор".
– Красное, белое? Или смешать.
– Лучше белое. Так что же писатели?
– Какие же это ничтожества! Мы с Лазарем получили удовольствие, наблюдая их возню. Один лишь оказался мужиком, да и то баба, Сейдуллина. Напились, как свиньи. Идиот Зазубрин сказал, что я рябой. Сравнил меня с Муссолини, в хорошем смысле конечно. Ведь идиот полный! А другой Никифоров фамилия, закричал на весь зал, что надоело за меня пить, говорит миллион сто сорок семь тысяч раз пили.
– Да не может быть! Безумству храбрых поем мы песню. Так и сказал миллион сто сорок семь тысяч? Я думаю - больше.
– Так и сказал, - он смеялся, смахивал слезы.
– А Леонов подошел и попросил дачу. Я сказал: "Займите дачу Каменева" и ведь займет. Иди ко мне, сядь вот так.
Усадил на колени.
– Как хорошо ты пахнешь, что это за духи.
– Женя подарила. "Мицуко" называются.
– У Жени вкус во всем. Помнишь, я тебя посадил на колени, тогда на Забалканском.
– На Сампсониевском. Конечно, помню. "Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад".
– Чувствуешь? Сейчас тоже самое.
– Я не могу. Надо заниматься дипломом.
– Ну, ну, не вырывайся, сиди спокойно. Давай еще раз споем ту песенку, очень уж хороша.
– Дети спят.
– А мы тихонько. Давай. Тогда отпущу, честное слово коммуниста.
"Может, спросить у него, каким будет приговор? Нельзя! Нельзя!"
– Давай, Таточка!
Очаровательные глазки
Очаровали вы меня
В вас много жизни, много ласки,
Как много страсти и огня.
– Теперь я.
Каким восторгом я встречаю
Твои прелестные глаза,
Но я в них часто замечаю,
Они не смотрят на меня, - пропел удивительно точно хриплым тенорком. Она соскользнула с его колен, принялась составлять на поднос посуду.
Что значит долго не видаться,
Как можно скоро позабыть,
И сердце с сердцем поменяться,
Потом другую полюбить.
– Истинный песнопевец, - прошептала Мяка, остановившись в дверях.
Он погрозил ей пальцем и вступил снова.
Я опущусь на дно морское,
Я поднимусь за облака,
Я все отдам тебе земное,
Лишь только ты люби меня.
Последние слова произнес с такое подлинной тоской, что она замерла с тарелкой в руках. И очень тихо, почти речитативом:
Да я терпела муки ада
И до сих пор еще терплю,
Мне ненавидеть тебя надо,
А я, безумная, люблю.