Единственная
Шрифт:
На вешалке с "рогами" висели котиковые манто, пальто с бобровыми воротниками и его полушинель-полупальто странного цвета интервенции, и ее демисезонное на простеганной ватной прокладке с немодным большим воротником - шалью из черного бархата, выглядели бездомными дворняжками, прибившимися к своре борзых.
Кроме того, он был ошеломлен ценами. Конечно, предполагал, что это будет недешево, но чтобы так! За два последних года цены вообще поднялись в шесть раз, а здесь и вовсе уж были запредельными.
Надежда взяла пирожное и кофе, он - чай без всего. Официант, ледяной вежливостью высказывая свое презрение, принес заказанное и молча замер, давая понять, что надо расплатиться немедленно.
Борис, не понимая, отчего тот не отходит от стола, смотрел растерянно. Надежда не выдержала:
– Не обращайте на нас внимания, - сказала насмешливо прилизанному с еле заметной, нагловатой ухмылкой, парню.
– Занимайтесь своим делом. Мы не убежим.
Конечно, она готова была расплатиться, если бы это было возможно, не унизив спутника.
За соседним столиком холеная дама с огромными накладными ресницами довольно громко сказала, вынимая из лаковой сумочки деньги:
– На память о пятилетке останется партбилет, Сталина портрет и рабочего скелет.
Борис вздрогнул, лицо покрылось пятнами, посмотрел на нее испуганно. Они, наверное, были ровесниками, но сейчас она испытала к нему то же чувство сострадания и желание защитить, уберечь, какое испытывала к Якову. Они оба были не приспособлены к этому неимоверно тяжелому времени, к судьбе, выпавшей на их долю.
Говорили об институтских делах, о том, что всем известный добродушный, круглоголовый, бывший студент Академии, Никита Хрущев делает головокружительную карьеру - избран секретарем Бауманского райкома партии.
– После своего выступления на конференции и статьи в "Правде" он был "обречен" стать выдвиженцем, - сказала Надежда.
И вдруг Бориса понесло. Он рассказал ей об отце - белом казачьем полковнике из знаменитого рода атаманов Чернецовых ("Мы изменили фамилию так безопаснее"), о том, как он мучается из-за этого, но мать умоляла, не мог ей противиться, о восстании в Новочеркасске, о бегстве отца из Крыма, о потаенной жизни в Никитском ботаническом саду у гимназической подруги матери, дочери хорошего художника Шильдера, о том, как появился человек от отца предложил провести их через румынскую границу, человек приехал на уникальной машине "Лорен Дитрих", принадлежащей одесскому ЧК; мать не захотела, решила, что провокация. Потом человек появился осенью, уже без "Лорин Дитрих", оказывается он влюбился в дочь художника Шильдера. Поселился рядом, приходил по вечерам пить чай, дочь художника уже смотрела благосклонно, как вдруг встретили его невзначай в Ялте. Он был в пальто с пушистым воротником, и в этом воротнике дочь художника узнала свою любимую сибирскую кошку Люську, пропавшую два месяца назад. Она не подала ему руки и смотрела презрительно, а бывший чекист болтал, как ни в чем не бывало и даже предложил угостить их чаем с патокой.
Потом соседи, семья петербургского адвоката, сказали, что к ним приходили, спрашивали об Иванцовых, мать и сын, не с Дона ли они.
Дочь художника сшила из старых холстов отца два заплечных мешка и с этими мешками, где у него лежали книги, а у матери - мука и шматок сала, они с приключениями добрались до Москвы.
А его дядя - как раз тот полковник Чернецов, которого зарубил его бывший друг по атаманскому училищу Кривошлыков. А когда Кривошлыкова вешали, казачки ему говорили: "Это тебе за Чернецова".
Надежда видела: человек изголодался по правде, ему необходимо кому-то рассказать все как есть, но почему ей? Она не хочет больше чужих тайн, ей нельзя, не по силам, опасно:
– На Дону после расказачивания никого не осталось, - шепотом кричал Иванцов.
– Знаете, сколько кулаков выселили по всей России? Почти триста тысяч, и почти шестьсот тысяч раскулачено.
"Он тоже читает "Бюллетень оппозиции". Днем приходит в институт и читает нам лекции по матанализу, а вечером сам читает запрещенное. Люди живут двойной жизнью. И она - тоже.
– ... на память о Крыме остались два кусочка крымских пейзажей, от тех холстов, их которых были сшиты наши сидоры. Я их поместил в рамки. Может быть, вы когда-нибудь зайдете к нам в гости и увидите их. Еще я из косточки вырастил лимонное деревце, на нем два лимона... Я вас заговорил...
– Нет. Но мне пора.
Перед экзаменом по органике подошла Руфина, сжала ее руку горячими сухими руками:
– Спасибо! Вчера его освободили.
– Но я не знаю...
– Конечно, конечно ты! Вечером он будет у меня с Евдокией Михайловной и Вирей, ты сможешь придти?
– Нет. Я договорилась с отцом, ему нужно меня видеть.
– Это неправда!
– глаза в темно-рыжих ресницах сузились, смотрели, как два дула.
– Ты просто боишься.
– Я имею право поступать, как хочу, но в данном случае мне действительно надо увидеть отца.
Отец сидел в столовой и, судя по разрумяневшему лицу, пил не первый стакан чая. Вид таинственный, определенно решил дожидаться Иосифа для какого-то разговора. На другом конце стола Наталья Константиновна занималась со Светланой и Васей лепкой. Вася совсем неплохо изобразил коня, а Светлана, набычившись, смотрела, как Наталья Константиновна исправляет что-то несуразное, придавая бесформенному комку вид сидящей кошки.
Надежда увидела на отце знакомые бурки и на всякий случай спросила, откуда такая красота:
– Иосиф отдал, ему жмут.
У Иосифа была какая-то болезнь на ногах: кожа между пальцами мокла, трескалась, и Надежда подумала, что для отца нехорошо, если болезнь заразна. Отец явно гордился бурками, отделанными блестящей коричневой кожей, чем вызывал зависть у Васи, потому что тот время от времени бросал в пространство:
– А мне заказали сапожки, настоящие, для верховой езды.
– А у меня есть ботики, - бурчала Светлана, не отрывая взгляда от процесса чудесного превращения комка пластилина в кошку.
И так без конца.
Надежду это нытье стало раздражать:
– Бери стакан и идем ко мне. Иосиф скоро придет, будем ужинать.
Она подумал, что квартира все же маловата для них: в спальне чертежная доска, а маленькая детская - что-то вроде гостиной.
– У тебя к Иосифу какое-то дело?
– спросила спокойно, а на самом деле с тайным ужасом.
Слишком хорошо помнила, чем закончился такой же идиллический вечер прошедшей весной.
Тогда пришла Ирина и тоже сидела, выжидая Иосифа. Рассказала, что имеет поручение от Екатерины Павловны Пешковой. Речь идет о судьбе племянника Константина Сергеевича Станиславского Михаила. Михаила и его жену, урожденную Рябушинскую, а также ее сестру арестовали по делу Промпартии. Константин Сергеевич лежит с сердечным приступом.