Чтение онлайн

Мы вели его под руки туда, куда он и хотел — туда, впрочем, куда только и можно было пойти, так как все рыгаловки, как и подобает заведениям для приличных, порядочных людей, давно позакрывались — в «Metal tank».

На Комсомольской площади, проходя мимо «стакана» — то есть милицейской постовой будочки, архитектурно решённой в виде этого знаменитого гранёного сосуда, — мы с Сашей особо крепко стиснули О. Ф. и приказали идти прямее, на что он, только мы вышли из тени на свет и непосредственно около будочки, начал выделывать ногами кренделя, то раскорячиваясь, как паук, и всячески чиркая об землю, то извиваясь ими навесу в воздухе. Но никто нас не остановил, мы благополучно скрылись в тень у института, где Санич стал его душить. О. Фролов, конечно, вырвался, психанул и убежал, Санич только плюнул и сам выказал ему вослед несколько факов.

Теперь мы с Сашей шли неспешно, обсуждая и смакуя все его проделки; хотелось курить, но палаток на пути не предвиделось на целых полтора км. Мы чуть отошли, но решили вернуться на площадь, к ларьку.

«О, наши друзья!» — обрадовался Саша. У «стакана» стоял милицейский «козёл», в жёлтом свете фар горела желтая офроловская курточка и слышался громкий, ни на кого не похожий по своему тембру, словно трескающийся и распадающийся на отдельные колючие звуковые молекулы, злобно-весёлый вокал О.Ф.

Заберите меня, я пьяный!

??!! (Оторопь, они даже замямлили от такого обращения, высовываясь кто из «козла», кто из «стакана».)

А мне по фигу. Фиг вам в рот!

Покупая сигареты, краем глаза мы наблюдали, как О’Фролова «взяли» — он даже оказывал сопротивление! И тут-то и началось — он выкрикнул «Fucken! Fuck cops!» (Мы удохли: я напомнил Саше про гитару Кобейна с довольно выразительной и поучительной, но несколько неестественно длинноватой (почти как Санич) надписью: «Vandalism is beautiful as the stone to cop's face».)

Ffucken ffagets! Ffucken fuckside! Fuck off, my friends! — как из пулемёта вылевывал О’Фролов фразы с ребристым «ф».

— What you say, what you say, what?! — вдруг взорвался Саша Большой, имитируя «Rage Against…» (мы садились на бордюрчике в тени, опять уж пили пиввоо — хотя одну бут., - наблюдая за О.Ф., загружаемым почему-то не в машину, а за решётку в «стаканчик»). Послышалось дебильное «гы-гы!» О. Фролова — расслышал; а Саша, не понять зачем, сам себе ответствовал своим полушёпотом, степенно, но всё равно намекая на жёсткость:

— не отстал и я.

О.Ф. услышал меня, опять смачно гыгыкнул («Главное дело, догнал, что ты зарифмовал!» — поразился Саша). Менты уже косились на нас, но шоумен О’ Фролов их отвлёк, перебив всех новой очередью факов — от Ministry:

— Fuck you, fuck me, fuck everyone, fuck church, fuck Jesus, fuck Maria, fuck George Bush, fuck Gorbachev!.. Fuck… cops! Fuck all! Ffuck… off!!! Хы-гы-гы-а!..

Fuck Jourgensen! Fuck Ministry! Fuck Barker! Fuck Rieflin! Fuck Scassia! Fuck double drums! Fuck flag pledge! Fuck Biafra! Fuck O. F.! — Санич подавился, закашлялся и что называется зашёлся — никак не ожидал такой инверсии темы, тем паче из уст моих.

О. Фролов между тем принялся весь как-то извиваться и при сем причитать навзрыд:

Fuck cops! Fuck this… Fuck стэкен! Fuck Тэмбоу! Fuck Москау! Fuck Russia! Ffuck fffuckken… …

Фак бари политикс! — подсказал я, но он не осознал.

Фак Маслоу, — ещё более вяло сказал я, но это-то он почему-то осознал и гыгыкнул чудовищно — с околошестисобачным, можно сказать, подвывом в концовке.

Стражи порядка переглядывались, находясь как вроде бы в некоей растерянности, и поскольку О.Ф. был уже интернирован, колебались, замечать нас или нет. Мы же осознавали, что нами интересуются, но уходить не хотелось, ведь тут…

Fuck University, fuck Universary!!! — вдруг наш узник нашёлся в душераздирающем, омерзительном выкрике, а потом зашёлся в таком же смехе и неистово забился в решётку, чем, конечно же, привлёк стражей порядка. На избиение он отвечал радостыми стонами «Ой, блядь, больно!» или «Ой, нравится!», что нам с Сашей показалось особенно уморительным и мы нечаянно заржали в голос.

(Совсем забыли затею куда-либо идти — мы созерцали и воспроизводили явления, зрелища — потому что мы, три подпивших придурка, и есть «Общество Зрелища», известное в пределах Тамбовской Кольцевой АД (вокруг Вечного огня)).

После именно этих уж особенно выразительных наших рыданий к нам подошёл один, как сказал Саша, «коп» (а я нарочно переспросил: «Кто? — кот??!» и мы опять кардинально зарыдали). Спросил документы и знаем ли мы О. Фролова, долго светил в лицо фонариком. У пунктуального Саши всегда водились документы и выглядел он со своим непоколебимым пробором на светлой и большой голове благообразно. А мне, рыжебородому лысому радикалу с мутными, ненадёжными глазами, стоит только выйти из дому, как подскакивают менты с вроде бы обычным вопросом «Наркотики есть?» (карманы, обыск по всей одежде, закатанные рукава) или же драг-пушеры: «Нужны наркотики?» — иногда я их путаю… Я просто повёл себя дерзко — отворачивался и молчал, а Саша каким-то обманом отмазался и за меня. От О. Фролова мы не отказались, но не забыли в один голос прибавить — «дурак».

Он чё англичанин?!

Хто?! — я влез совсем артистично, изобразив сельпо, и одновременно вытрескав (вытаращив) глаза, как когда я изображаю «блепо!» (др. греч. «я смотрю»), а потом, по инерции и прибавил и само дебильно-отрывистое «блепо!»: — Блепо! — Саша Длинный, тоже дурачильня, громко хмыкнул.

Хлеб? — Любимый наш ментоман, который уж было ушёл, теперь остановился, поворачивался (Саша бедный, по-русалочьи тихо, но всё же заметно, ушёл в покат) — было ясно, что теперь нами займутся очень подробно и очень, очень долго. А может быть и очень грубо…

Но необычайно развязно я, обращаясь как бы не к нему, родному, так назвать, выглаголил:

В рот мне набруталить! Как трезвый, ёбаный голубой карбункул, не добьёшься плохого слова, не то что по-аглицки, а как… — Милиционер, профессионально не дослушав мой витиеватый даже в своём зачатке passage, изначально содержащий затуманивающий message профессионально выполненный massage, исчез. Ну и господь с ним.

А в это время остальные как-то дотолковались до того, что «фак» это неприлично и мы услышали такую знакомую быдлоинтонацию, подкреплённую замашистым ударом дубинки в распахнутую специально для этого решёточку: «Ещё раз услышу «фак» — убью!». О. Ф. даже сжался, замолк и осунулся. Но тут же его осенило, и он воспрянул с истерическим воодушевлением: