Шрифт:
Вспомните, сколько раз случалось так, что наведут имиджмейкеры интеллект на депутатское мурло, и речи народного избранника резко мудреют.
Предположить, что Вован Бурзянцев запоздало прочёл Честертона, было бы слишком смело: насколько известно, он вообще ничего не читал — ни до, ни после встречи с пулей девятимиллиметрового калибра. Стало быть, как ни крути, сам сообразил, что камушек надлежит прятать на морском берегу. Штучная мысль ручной работы. Словом, мочить Никодима Апострова Вован велел в строго маньяческом стиле.
Кто такой Никодим Апостров? Ну вы даёте, дорогой читатель! Даже если допустить ваше иногороднее происхождение, телевизор-то иногда смотреть надо! Вспомнили, да? Тот самый Никодим Апостров, которого так и не посадили. А зря. Глядишь, уцелел бы…
Вернёмся, однако, к Вовану Бурзянцеву.
Никто не спорит, выглядел план весьма соблазнительно. Как тонко было подмечено в камере следственного изолятора, с охраной авторских прав в уголовной среде дела обстоят не лучше, чем в среде литературной, и вряд ли захудалый серийный убийца потребует кого-либо к ответу за плагиат. Выгоды же очевидны: деяние наверняка припишут орфоэпическому башкодробителю, а на Бурзянцевскую группировку никто и не подумает.
Однако в том-то и отличие реальности от детектива, что бумага-то всё стерпит, а вот действительность, пожалуй, и заартачится.
Судите сами: можно ли представить себе Никодима Апострова прогуливающимся в одиночестве по городскому парку около восьми тридцати вечера? Или, скажем, возвращающимся пешком со службы тёмными переулками?
То-то и оно!
Серийному убийце, кем бы он ни был, не приходилось учитывать таких обстоятельств, как вооружённая охрана, камеры слежения и консьерж в стеклянной будке с телефоном.
Преступление не должно быть вычурным — в этом случае оно просто не состоится, ибо количество мелких неувязок и случайных помех возрастает в геометрической прогрессии.
Несмотря на поздний час, лампы в убойном отделе полыхали вовсю. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи. На помятом лице Алексея Михайловича Мыльного давно уже обозначились чёрные подглазные мешки. Славик выглядел чуть лучше, но это исключительно в силу своей молодости.
— Значит, что получается… — бормотал старший опер, рисуя на листке нечто понятное ему одному. Возможно, схему. — Два с половиной месяца назад Исай Исаич Кочерявов консультирует кого-то крутого. С цепкой на шее. Убеждает его, что «афёра» пишется через букву «ё». Готов ответить за свои слова, оставляет расписку… И, ты говоришь, консультация не бесплатная была?
— Сто баксов, — сипло подтвердил Славик.
— За одно слово?
— Н-ну… бывает, — сказал Славик. — У меня в Канаде друг переводчиком работает. Так ему какая-то фирма за одно слово тридцать долларов заплатила.
— А откуда данные? Насчёт ста баксов…
— Исай Исаич при Овсяночкине проговорился.
— Как-то, как-то, как-то… — недовольно произнёс Мыльный. — Как-то оно всё, знаешь… Самому в словарь не проще было заглянуть?
— Вот ещё! — хмыкнул Славик. — Станет вам крутой по словарям лазать! А ну как словарь левый? Кому отвечать?
— Ага… — подумав, промолвил опер. — Тогда едем дальше. Убит Неудобняк. На груди — слово «афёра». Через «ё». Точно так, как было на обрывке черновика. Затем убит Пушков…
— Пешко.
— А! Да… Пешко. На груди — слово «жёлчь». Имеем мы право допустить, что на оторванной части черновика было именно это слово? Через «ё».
— Нет, — сказал Славик.
Старший оперуполномоченный поднял мутные от усталости глаза и с недоумением воззрился на молодого сотрудника.
— Ну? — призвал он питомца к ответу.
— Исай Исаич Кочерявов говорил «желчь», — с неловкостью пояснил тот. — Через «е».
— Точно?
— Точно. И в книге у него тоже всё через «ё», а «желчь» через «е»…
— Куда ж корректоры смотрели?
— А у него роман в авторской редакции вышел.
С сердитым видом старший опер Мыльный поставил в схеме махонький вопросительный знак.
— Ну что ж ты за человек такой? — упрекнул он. — Лишь бы начальству навредить… Ладно. Будем пока считать, что в черновике было другое слово. Если вообще было. А консультантов, получается, как минимум двое. Сложно?
— Сложно, — горестно согласился Славик.
— Хорошо, пробросили. Убит Кочерявов Исай Исаич. На груди — слово «афера». Через «е». И вот тут у нас, Славочка, есть все основания предположить, что Исай Исаич ответил за неквалифицированную консультацию. Потому как буквально за день до его убийства известная тебе газетёнка «Щаз!»… — Мыльный по-совиному оглядел стол и подтянул газетёнку поближе. — …опубликовала заметку «Маньяк-недоучка», где указала безграмотному преступнику на допущенную им ошибку… Слушай, завари чаю! Только покрепче, не как в прошлый раз…
Одурело помаргивая, молодой опер пошёл выполнять приказание.
— А на следующий день, — продолжал ему в спину Алексей Михайлович, — объявляется ещё один бычара с цепкой на шее и тоже хочет консультации на ту же тему… у того же Исай Исаича… Чёрт! Зря ты его не задержал…
Славик обернулся с обидой.
— При Овсяночкине и Пёдикове?
— М-да… — расстроенно произнёс опер Мыльный. — Тогда, может, и не зря…
— Думаете, это один и тот же?
— Жди! Тот же! Тогда бы он точно знал, что Исай Исаича уже замочили… А он, получается, не знал… Чего хотел от Пёдикова?
— Я же говорю, Алексей Михалыч, при нас с Овсяночкиным он говорить не стал. Сказал, потом зайдёт…
— Ну да, ну да… Нет, Славик, всё ты правильно сделал. А иначе бы: спугнул — раз, раскрылся — два…
Вошёл Костик — тоже изрядно осоловевший.
— Вот, — сказал он, протягивая Мыльному фотографии.
— Ага… ага… — забормотал тот, раскладывая снимки по столу. — Знакомых-то, знакомых… Славик! Ну-ка, глянь поди…