Джигит
Шрифт:
– Совершенно справедливо, - согласился Константинов и повернулся к Бахметьеву: - Вам это тоже известно, молодой?
Он держался просто и великолепно. Нужно было так же спокойно и ясно ему отвечать, а в глазах уже плавал туман, и сердце стучало прямо в самой голове. Все-таки Бахметьев взял себя в руки:
– Так точно, Алексей Петрович, кое-что слыхал.
– Тогда представьте себе следующий случай... Только сперва выпейте сельтерской. Здесь жарковато, а она освежает.
– И Константинов передал Бахметьеву бутылку.
Он, конечно, был самым лучшим человеком на свете. Как ясно он все увидел и как тактично умел помочь! Бахметьев был готов за него умереть, но высказать этого не мог.
– Алексей Петрович, я всегда...
– и запнулся.
– Большое спасибо.
– Ну так вот, - продолжал Константинов, делая вид, что ничего не замечает.
– Стояли мы как-то раз на "Громобое" в Гонконге, и приехал к нам новый поп, взамен того самого, который плясал качучу и окончательно спился.
Если вам известно мое почетное прозвище, то, вероятно, известно и то, что получил я его за несколько своеобразное цитирование вышеупомянутого апостола.
А попу это было не известно. Приехал он как раз в воскресенье, отслужил свою первую обедню и надумал произнести проповедь. Начал: "Братие, как говорил апостол Павел..." Ну и сразу вся команда, а с ней и господа офицеры заржали, точно жеребцы. Он опять: "Апостол Павел рече..." Опять ржут. Все девятьсот пятьдесят oхри человека, за исключением занятых вахтенной службой. Тут он окончательно растерялся и удрал в полном облачении курц-галопом.
Бахметьев смеялся до слез. Аренский от радости мотал головой, а Нестеров блаженно улыбался, потому что на большее способен не был. Один только Гакенфельт оставался невозмутимым и почти высокомерным.
И, взглянув на него, Нестеров вдруг помрачнел. Потом, видимо, пересилил себя и дрожащей рукой протянул к нему рюмку, чтобы чокнуться.
– Выпьем!
– Может быть, хватит пока что?
– сухо спросил Гакенфельт.
Нестеров сразу изменился в лице, поставил рюмку на стол и немедленно начал вставать.
– Друг мой механик, - остановил его Константинов.
– Хочешь, я тебя женю?
От неожиданности Нестеров снова сел.
– Меня? Зачем?
– И, подумав, добавил: - Нет, не хочу.
– Ну, не хочешь, не надо. Тогда давай дальше пить. Только начнем с освежительного.
– И Константинов налил Нестерову полный стакан сельтерской. Сделано это было с необычайной ловкостью. Нестеров до дна осушил свой стакан и сразу забыл о Гакенфельте.
– А я женился, - вдруг сказал Бахметьев.
– Да ну?
– удивился Аренский.
– Невозможно, - не поверил Константинов.
– Факт. Женился. Как полагается.
Константинов неодобрительно покачал головой:
– Таким молодым совсем не полагается.
Аренский вдруг крикнул: "Горько!" - и через стол полез целоваться, а Гакенфельт не то засмеялся, не то закудахтал.
От всего этого к горлу комком подступала тошнота, хотелось убежать и расплакаться, и не было никакого выхода. Но Константинов поднял руку и сказал:
– Стоп! Прекратим разговоры на печальные темы, Кто хочет мороженого?
И сразу в зале поднялся дикий шум и выкрики, и оркестр начал играть какой-то торжественный марш. И сквозь дым и туман стало видно, как все сидящие поднимаются и все как один смотрят на столик "Джигита".
Но одним из первых вскочил на ноги Константинов.
– Прошу встать. Это их национальный марш, Бьернборгский.
– И, когда встали остальные, вполголоса пробормотал:- Политическая демонстрация по нашему адресу. Ладно, я им тоже продемонстрирую.
Он первым зааплодировал, когда марш кончился, но, поаплодировав, вынул из кармана пистолет, положил его на стол и в наступившей полной тишине скомандовал оркестру:
– "Марсельезу"!
Два раза повторять свое приказание ему не пришлось, и зал быстро и исправно снова поднялся, Без восторга, конечно, но с полным уважением. Пистолет лежал у всех на виду.
– Что вы сделали?
– ахнул Гакенфельт, - Она же революционная...
– Тихо!
– ответил Константинов." - Это сейчас наш гимн. Другого у нас нет.
И они стояли навытяжку: Аренский, с глупой улыбкой, Гакенфельт, бледный и растерянный, Нестеров, о неожиданным светом в глазах, и торжественный Константинов. И в зале гремела широкая песня, придуманная совсем не ими.
5
Вечером вышли из дока и сразу стали под угол к борту транспорта "Мыслете". Потом перетянулись к стенке и всю ночь грузили боевой запас. Утром должны были выходить.
Над морем висела мгла, и в бледном свете июньской ночи лица людей казались серыми пятнами. Смертельно хотелось спать.
Угольная пыль была везде. Смешанная с сыростью, она осаждалась на палубе и надстройках, облипала лицо, Лезла в волосы и хрустела на зубах. От нее можно было взбеситься.
У баркаса, везшего торпеды, вдруг испортился мотор, И - он добрых полчаса проболтался тут же рядом, в нескольких десятках саженей от миноносца. И не было никакой физической возможности ему помочь. Обещанный штабом минный унтер-офицер все еще не явился, и, как назло, исполнявший его обязанности минер Сухоносов при приемке торпед на борт сильно поранил себе руку.
Наконец все-таки торпеды были введены в аппараты.
Нужно было сразу взяться за их накачку, но тут прибыли из порта противолодочные бомбы, и на все дела не хватало рук.
Помыться Бахметьеву удалось около шести часов утра. Ложиться спать все равно было поздно, а потому он вышел в кают-компанию, сел за стол и налил себе стакан остывшего чая.
В углу дивана, сложив руки на животе, дремал старший механик Нестеров. Ему тоже досталось в эту ночь. Впрочем, и остальным было нелегко. Гакенфельт до сих пор разгуливал по палубе и руководил окончательной приборкой. Он, конечно, был неприятной личностью, но тем не менее отличным служакой. Здорово понял команду.