Два конца
Шрифт:
– Василий Матвеев!
– Да подожди ты, видишь, занят я! – грубо огрызнулся он.
Александра Михайловна, стиснув зубы, смотрела на его красное, потное лицо. Три недели назад Василий Матвеев ущипнул ее в руку около плеча, и она сурово оттолкнула его. "Ишь, недотрога какая выискалась!" – ядовито заметил он и с тех пор стал во всем теснить. Только ту неделю, когда Александра Михайловна напоила его кофеем, он был немножко ласковее.
Василий Матвеев, не спеша, продолжал работать, Александра Михайловна сердито спросила:
– Скоро, что ли? Мне нет времени ждать.
– Приклейку, – проворчал мастер. – Тебе рано приклейку, напортишь.
– Нет, не рано. Приклейка через полтора месяца полагается, а я уж третий месяц работаю.
– Приклейку… Мастеру уважения не доказываешь, а тоже, приклейку ей давай… Что нынче с Грунькой говорила?
– Да что, Василий Матвеев, разве не правду я сказала? Одним все легкую работу даете, другим все трудную. А ведь жить-то всем нужно.
– Нет сейчас приклейки, ступай! – оборвал Василий Матвеев.
Левая щека Александры Михайловны задергалась.
– Нет, есть приклейка, я знаю: "Русская поэзия"… Я к хозяину пойду.
Мастер молчал. Александра Михайловна решительно пошла к выходу.
– Там, в углу, – буркнул Василий Матвеев.
Она воротилась.
– Это вот?.. Какую картину взять?
– Пушкина портрет. Тысячу возьми, не больше.
– На какую страницу приклеивать?
– Да отстань ты, пожалуйста, не мешай!.. Пятьдесят шестая страница.
Александра Михайловна вышла. Внутри у нее кипело от злобы: десять минут ушло на переговоры, а он отлично знает, как дорого время при сдельной работе. Но ей было приятно, что она все-таки добилась своего. Александра Михайловна распустила пачку портретов, смазала их клеем и принялась за работу.
Кругом стоял непрерывный шелест от сворачиваемых листов. Слышно было, как под полом стучал в переплетном отделении газомотор.
– Ишь ведьма-то наша уезжать собирается! – сказала рядом Манька, бойкая девочка лет шестнадцати.
Гавриловна, худая старуха в грязной, отрепанной юбке, стояла у печки и с серьезным лицом стучала в нее костяшкою.
– Стучит, чтоб помело подавали! – засмеялась другая девочка, Дунька.
– Тара-та-там! Тара-та-там!.. Тара-та-та-та-там! – хрипло напевала полоумная Гавриловна, нелепо изогнув руки, и кружилась около печки на одном месте.
Манька спросила:
– Ты чего, тетенька, вертишься?
– Я, милая, молода была, много польку танцевала, все в одну сторону. Теперь раскручиваюсь… Тара-та-там! Тара-та-там!..
– Что это за безобразие! – сердито крикнула Фокина. – Работать мешает… Иди на место, слышишь ты!
– И вправду, что это! – сказала Александра Михайловна. – Работать нужно, а она развлекает. Ведь нельзя же, люди делом заняты!
Гавриловна молча стала к станку, поклонилась в пояс стопке листов и принялась фальцевать. Минуты две она молча работала, потом вдруг повернулась к Фокиной и громко крикнула:
– Черт тебя зашиби большим камнем! Белуга астраханская!
Девочки прыснули.
– Провались ты провалом, лопни твой живот! Чтоб к тебе ночью домовой на постель влез!
– Хо-хо-хо! – засмеялись броширанты.
Броширант Егорка крикнул:
– К ней самой, братцы, он каждую ночь лазает!
Гавриловна обрушилась бранью на него. Броширанты смеялись и изощрялись в ругательствах, поддразнивая Гавриловну. На каждую их сальность она отвечала еще большею сальностью. Это было состязание, и каждая сторона старалась превзойти другую. Девочки, радуясь перерыву в работе, слушали и смеялись.
К вечеру Александра Михайловна вклеила картины. Она сделала работу в два часа, за тысячу приклеек двадцать копеек – хорошо!.. Довольная, она понесла работу к мастеру.
Василий Матвеев раскрыл книжку, посмотрел и равнодушно сказал:
– Не на то место приклеила.
Александра Михайловна испуганно глядела на него.
– Как не на то? Ты же мне сам сказал, – на пятьдесят шестую страницу!
– Куда лицом вклеила, видишь? Я тебе говорил, что ты этого еще не можешь. "От Пушкина до Некрасова" – на эту сторону нужно было, к заглавию.
И он насмешливо смотрел косящими глазами, у которых нельзя было поймать взгляда. И Александре Михайловне казалось, – он потому и может быть так жесток, что его душа загорожена от людских глаз.
– Так ты бы мне так и сказал – к пятьдесят седьмой странице! – произнесла она обрывающимся голосом.
– Ну, ну, что я, глупее тебя, что ли? Говорил, нельзя тебе еще приклейку давать… Ступай, отклеивай.
Александра Михайловна, убитая, воротилась к верстаку; хотелось схватить, порвать всю работу, душили бессильные слезы: полдня уйдет на то, чтоб аккуратно отклеить картины и снова вклеить их на место.
Она вяло взяла в руки нож и принялась за отклейку.
II
Пробило восемь часов, мастерскую отперли. Александра Михайловна сунула опостылевшую работу под верстак и побрела домой.
Зина, семилетняя дочь Александры Михайловны, дремала на кровати.
– Вставай! – угрюмо сказала Александра Михайловна. – Картошку разогрела?
– Разогрела.
– Принеси.
Зина принесла из кухни разогретый жареный картофель, оставшийся от обеда. Придвинули столик к кровати, стали ужинать. Поели невкусного разогретого картофеля, потом стали пить чай. Зине Александра Михайловна намазывала на хлеб тонкий слой масла, сама ела хлеб без масла.
– Что это? – сурово спросила Александра Михайловна и взяла Зину за локоть. – Что это? Господи! Где это ты порвала?
Она дернула Зину к себе. Весь рукав ее платьица до самого плеча был разодран.
– Да что же это такое! Что ты, с собаками, что ли, грызлась?
Зина захныкала.
– Это мне Васька хозяйкин сделал!
– Васька хозяйкин? Ты тут балуешься, а я всю ночь сиди, рукав тебе зашивай?
Она схватила Зину за волосы и дернула. Зина отчаянно взвизгнула. Александра Михайловна трясла и таскала ее за волосы, а другою рукою изо всех сил била по платью и с радостью ощущала, что Зине, правда, больно, что ее тело вздрагивает и изгибается от боли.