Два брата
Шрифт:
После долгой волокиты был наконец заключен контракт с Питером Шмитом:
«…Дана будет ему, Питеру, комиссия за первого мастера фабрики и суринтенданта [156] над всеми порохами, надлежащими в службу его царского величества, и чтоб во всем государстве завести ему, Питеру, фабрики всякого пороха; а жалованья ему, Питеру, класть по сту флоринов [157] на месяц.
Суринтендант со всею фамилией, опричь жалованья, чтоб имел квартиру бесплатно, такожде дрова и свечи.
156
Суринтендант (франц.) – главный интендант.
157
Флорин (или гульден) – монета, ценность которой менялась в разное время и в разных странах.
…Перевезена была бы его, Питера, фамилия и багаж свободно до города, где его царское величество постановит вышепомянутую фабрику учредить.
…С подписью сего должен он, Питер, в службу его царского величества ехать немедленно…»
Но долго еще мучил Маркова Шмит новыми требованиями и придирками; выпрашивал отсрочки под тем предлогом, что ему необходимо купить инструменты.
Егор вздохнул свободно, лишь усадив Питера Шмита в повозку и усевшись с ним рядом. В другой повозке лежали старательно упакованные тюки багажа. Охраняла багаж жена порохового мастера, Елена.
Весь переезд должен был совершиться по сухопутью, так как Шмит не переносил морской качки.
Глава V. В цесарской земле
Петр Алексеевич энергично занялся розысками сына. Во все концы полетели письма: в Мекленбург – к генералу Вейде; в Питер – к Меншикову; в Вену – к русскому резиденту [158] Веселовскому; и, наконец, к самому австрийскому императору Карлу VI.
Рассказ Маркова о маршруте царевича заставлял предполагать, что Алексей направился в Вену. Но царевич был хитер; даже нежелательным ему присутствием Маркова он мог воспользоваться, чтобы затруднить розыски и, отделавшись от царского механика, мог круто изменить направление своего пути.
158
Резидент – дипломатический представитель рангом ниже посланника.
Карла VI Петр просил отправить Алексея обратно в Россию, если тот нашел убежище в его владениях, дабы он, «царь, сына отечески исправить для его благосостояния мог».
Веселовскому приказано было ловить тайные слухи, рассылать агентов, не жалеть золота, но разведать о месте, где укрылся царевич. За невыполнение приказа грозила жестокая кара.
Меншикову предписывалось действовать на месте, в Петербурге, и выпытывать следы Алексея у его сторонников и слуг.
В Петербурге еще до получения царского письма поднялась тревога. Царевна Марья Алексеевна вернулась в столицу и приехала навестить детей Алексея. Поднимая и целуя маленьких Наталью и Петра, царевна горько расплакалась:
– Бедные сиротки! Нет у вас ни отца, ни матери!
Царевна Марья плакала неспроста: хотя племянник под Либавой не открыл ей свои планы, однако она их разгадала и сердцем почуяла, что Алексей бежал от грозного отца.
По городу поползли слухи, будто царевич Алексей арестован и сослан в дальний монастырь; некоторые утверждали, что Алексея уже нет на свете, что он по приказу отца казнен. Даже письмо царя с извещением о бегстве Алексея не прекратило толков.
В цесарской земле Алексей вздохнул свободней. Но ему все еще мерещилась погоня. Он не отводил глаз от заднего окошечка кареты. Если их кто-нибудь догонял, Алексей бросался к переговорной трубе и бешено кричал кучеру:
– Гони! Гони!
Дико озираясь, он забивался в угол кареты и только тогда приходил в себя, когда слуги докладывали ему, что никакой опасности нет. Алексею всюду чудились шпионы; не раз представлялось, что из толпы с укором глядят на него глаза Егора Маркова. На станциях царевич выходил закутанный, подняв воротник шубы, чтобы никто не видел его лица. Для обеда в станционных помещениях он требовал отдельную комнату.
Когда карета царевича скрывалась вдали, любопытные бюргеры выходили на крыльцо, смотрели на дорогу и говорили:
– Очень странно! Этот господин бежит так, точно за ним гонится полиция всей Европы!
В Вену царевич приехал вечером 10 ноября 1716 года.
Он приказал тотчас везти себя к вице-канцлеру графу Шёнборну.
– Государь царевич! – взмолился камердинер Иван Федоров. – Уже поздно. Его светлость небось почивают… Нашли бы гостиницу, переночевали…
– С… собака! – Царевич ударил Ивана в лицо. – Еще указываешь мне… А-а-а! – вдруг вскричал он, и лицо его перекосилось от злобы. – Тебя подкупили мои враги! На батюшкину сторону перешел! Говори, сознавайся! – Он ухватил слугу за горло и начал колотить головой о стенку кареты.
– Царевич, смилуйся! – взвыл Иван, – Ни сном, ни духом ни в чем не повинен!..
Разыскали дом Шёнборна. Граф узнал о неожиданном появлении царственного посетителя. Вице-канцлер [159] был очень Удивлен, приказал просить.
Он вышел в приемную, лакей ввел туда царевича. Алексей и вице-канцлер остались вдвоем в огромной комнате, тускло освещенной свечами.
Алексей сбросил шубу, на нем остался тёплый беличий камзол, на ногах – меховые сапоги. Прямые черные волосы растрепались, узкое бледное лицо было искажено страхом.
159
Вице-канцлер – заместитель премьер-министра.
Вице-канцлер с возрастающим удивлением следил за странным поведением гостя. Алексей подбежал к нему, ухватил за руку:
– Здравствуйте, граф… – и, наклонясь совсем близко к его уху: – Здесь можно говорить свободно?
– Сделайте милость, ваше высочество! – отвечал Шёнборн.
– Вы не знаете, – забормотал, заикаясь, царевич, – я окружен шпионами, соглядатаями. За каждым шагом следят. Меня хотят убить, отравить! – истерически выкрикнул царевич.
Шёнборн привык всегда сохранять невозмутимость, он и теперь был совершенно хладнокровен.
– Успокойтесь, ваше высочество! Вы у друга. Здесь никого нет, ничто не угрожает вам.
– Ах, если б вы знали, граф! Но слушайте… У вас есть пиво? Прикажите подать мне!
Граф отдал распоряжение. Пива не нашлось. Через несколько минут принесли бутылку старого мозельского вина и два бокала.
Царевич налил бокал, расплескав вино на скатерть, поднес к губам, но вдруг остановился, вспомнив, как две недели назад сам подавал кубок со снотворным зельем Егору Маркову.
– А… сюда ничего не подмешали?