Шрифт:
К сожалению, у собак нет родственников. Родословная бывает, а вот родственников нет.
И потому, как только собаки начинают ходить, они сразу становятся взрослыми, а потом и вовсе самостоятельными. А став самостоятельными, они забывают и братьев, и сестренок, и даже маму.
Некоторые люди, надо сказать, тоже страдают такой забывчивостью и довольно часто страдают. Став взрослыми, они перестают ходить к папам и мамам, даже звонить им перестают. И тогда папа с мамой начинают от тоски стареть быстрее.
Но у собак папы с мамами не стареют от тоски потому, что они сами забывают детей. Все это, конечно, грустно, но в мире животных принято забывать о родственниках, потому они и животные. Однако случаются и странные истории, и все из-за того, что среди обычного частенько прячется странное, где ж ему еще прятаться?
Так вот, наша история случилась с самым обычным дворовым псом по имени Шарик, жившим под Москвой в поселке Болшево. Да, имя у пса было самое обычное – хозяева дома, взяв его сторожить двор вместо состарившегося Дика, не захотели напрячь воображение и подобрать ему красивое звучное имя, например, Трезор. Тре-зор! Просто замечательное имя. Но Шарик на хозяев не обижался, хотя очень хотел, чтобы его звали Трезором, или хотя бы Рексом.
Вот такой вдумчивый был пес Шарик. А вдумчивые псы, как, впрочем, и вдумчивые люди, редко живут спокойно. Они вечно что-нибудь себе и окружающим придумывают. И Шарик придумал.
Придумал вскоре после того, как в гости к хозяину приехал брат из Казани. Когда тот вошел во двор, хозяин выскочил из дому и принялся его радостно обнимать и похлопывать по плечу. Потом они дотемна сидели за столом под цветущими яблонями, ели-пили, говорили тосты. И долго-долго вспоминали, как им весело жилось в детстве, как они хулиганили, защищали друг друга от обидчиков, ловили рыбу в пруду и в речке, дергали за косички соседских девочек и пекли картошку в костре. И как картошка всегда подгорала и потому, кушая ее, они вымазывались, как негритята...
Сытый Шарик (хозяин в честь брата затеял шашлык) лежал у них в ногах и слушал, слушал, и совсем не собачьи думы рождались в его голове.
"А вот если бы у меня был брат, как славно бы мы проводили время... – думал Шарик, сомлевший от полноты желудка. – Я бы рассказывал ему, как непросто днем и ночью охранять двор и дом, особенно в лютые морозы, а он лежал бы рядом и когтями вычесывал бы из меня линялую шерсть... И еще бы я рассказал ему, как по-разному пахнут сумки людей, идущих с рынка вдоль нашего забора. И познакомил бы с прохожими женщинами, которые угощают меня конфетами и булочками. И, может быть, даже с той, которая угощает сосисками..."
На следующий день Шарик, взбудораженный этими мечтаниями, принялся искать родственников. И первым делом пошел к старому коту Мотьке.
...Мотька появился в доме лет за десять до Шарика и потому вел себя по отношению к нему весьма высокомерно. И частенько огромный черный пес, – именно таким был Шарик, невзирая на маленькое имя, – встретив его где-нибудь на тропинке, неожиданно для себя принимался изображать маленького, слепого еще щенка: припадал к земле и, смешно попискивая, полз к Мотьке... А тот брезгливо обходил собачатину и шел по своим важным котиным делам. Однако иногда Шарик забывал об уважении к старшим – в воспитательных целях – и загонял Мотьку на самый верх самой высокой яблони.
Внимательно посмотрев в глаза Шарика, кот понял, что тому нужно (животные хорошо читают мысли друг друга по глазам, и потому им незачем говорить). И ленивой походкой направился к миске Шарика, которую хозяйка только что наполнила мясными обрезками. Шарик хотел, было, напомнить наглецу, что личная миска – это святое и всяким котам есть из нее и даже приближаться, строго-настрого запрещено. Но сдержался – сведения о своей родословной сейчас ему были дороже жилистых мясных обрезков со жгучими синими печатями.
А Мотьке синие санитарные печати тоже были не к чему – он уже сходил в гости к соседке-вдовушке и вдоволь наелся лежалой сметаной и сырными обрезками. Он просто решил покуражиться над простодушным псом. И заодно проверить на крепость его намерения. Так вот, не обращая внимания на напрягшегося от негодования пса, Мотька брезгливо покопался в миске, выискивая в ней кусочки мяса, достойные благородного кота. Не найдя таковых, напоказ огорченно помотал головой и пошел к столу под яблонями полежать на садовой скамейке. Шарик уселся рядом и стал терпеливо ждать. Мотька помолчал приличия ради минут пять и, глядя в сторону, сообщил:
– Мама твоя живет через двор от нас... В доме с блестящей крышей... Она очень даже простая дворняжка. Ты лай ее хорошо знаешь... А папуля твой был настоящей ирландской овчаркой с правительственных дач... Отдыхал там летом, потом в Москву уехал. Родных братьев у тебя было пятеро... Мы тебя взяли, потому что ты был самым большим и черным. И довольно умным для собаки. А куда подевались остальные, я не знаю...
Поняв, что из Мотьки больше ничего не вытянешь, Шарик ушел в конуру. Его порывало бежать к маме, но хозяев в доме не было, и он решил дождаться их возвращения. Ждать ему было нетрудно и даже радостно. Он знал, что вечером хозяева будут есть наваристый борщ с замечательной сахарной косточкой, и ее можно будет отнести маме в подарок.
Когда миска, принимая в себя кость, загремела, Шарик проснулся. Побегав по двору и полаяв на прохожих ради спокойствия хозяев, он схватил кость и побежал к маме. На соседнем дворе, отделявшем дом Шарика от дома его матери, сторожевых собак, к счастью, не было. Вернее, время от времени собаки появлялись там (запах их чувствовался повсюду), но все они, пожив с месячишко, легкомысленно убегали на рынок, изобиловавший дармовой едой.
...Нельзя сказать, что мама Шарика обрадовалась визиту сына. Как мы говорили, у собак есть родословные, но нет родственников. Но сахарная кость выглядела такой аппетитной, и на ней было так мною хрящиков и даже мяса, что мама Шарика великодушно разрешила ему побыть у себя на дворе.
Шарик смотрел, как самозабвенно мама грызет кость, и думал, что он, наверное, был плохим сыном: не давал маме спать, беспокоил ее возней с братьями, может, даже выпивал слишком много молока или делал ее соскам больно. И поэтому мама разлюбила его...
Вновь почувствовав себя одиноким, он чуть не заплакал. А мама, расправившись с мясом и хрящиками, подняла глаза на сына и поняла, почему он принес ей сахарную косточку.
"Понимаешь, – подумала она своему тридцать пятому сыну (она хорошо его помнила – он, большой, головастый в позапрошлом году родился первым), – понимаешь, сынок, человек нас придумал, вывел из волка для того, чтобы мы ему, и только ему, служили. И любили только его... И поэтому мы такие – как только становимся на ноги, забываем о родственниках и начинаем думать только о человеке, только о его пользе. И я такая, и все собаки такие, значит, и ты должен быть таким. А то хозяин выгонит тебя, и ты останешься наедине с безжалостной улицей... А теперь иди, разве ты не чувствуешь, что твой хозяин вылил в твою миску скисшее молоко и удивляется, почему тебя нет?"