Чтение онлайн

— Теоретически я, конечно, это понимаю. Но вот практически, в чём разница? Девушка посмотрела на него. Он хочет разузнать побольше о воссоздании. «Так он сможет лучше понять, насколько хорошо я готова к побегу». Конечно, он прекрасно понимал, что Шай постарается выскользнуть. Теперь они оба притворяются, что ничего не знают о замыслах друг друга.

— Хорошо, — сказала Шай. Она встала и подошла к стене. — Поговорим о воссоздании. Стены той камеры, в которой вы меня держали, выложены из сорока четырёх разных пород. Всё это для того, чтобы занять меня на максимально возможное время. То есть, чтобы убежать, мне пришлось бы придумать прошлое каждому блоку. Зачем мне придумывать прошлое камней?

— Затем, чтобы провести воссоздание стены и сбежать. Это же понятно.

— Хорошо. Но зачем переписывать историю именно каждого блока? — спросила она. — Ведь можно заменить один блок или несколько. Сделать потом какой-нибудь туннель или проход и удрать?

— Я… — он нахмурился. — Я не знаю.

Шай провела рукой по внешней стене комнаты. Покрашено… правда краска кое-где уже отходит. Отчётливо чувствовались отдельные блоки в стене.

— Все вещи пребывают в трёх плоскостях, Гаотона: в физической, ментальной и духовной. Физическая ипостась — это то, что мы видим и чувствуем; это сам предмет, тот, что перед нами. Ментальная — это то, как мы воспринимаем объект, что мы думаем о нём, и то, что он думает о себе. А духовная плоскость — это душа объекта, сама его сущность. Это то, как этот предмет связан с другими предметами и людьми его окружающими.

— Так, постой, — вымолвил Гаотона, — я не верю в эти языческие байки.

— Да, конечно, вы служите солнцу, — ответила Шай, с трудом подавляя насмешливость в голосе. — Ой, нет, восьмидесяти солнцам. И несмотря на то, что все они похожи друг на друга как две капли воды, вы продолжаете верить, что каждый день восходит новое… В любом случае, вы попросили рассказать о воссоздании и объяснить, почему так трудно сделать императору новую душу. Так вот, всё дело — в этих трёх плоскостях.

— Ну, хорошо. Продолжай.

— Итак. Если предмет существует как единое целое достаточно продолжительное время и таковым воспринимается окружающими тоже долгое время, то такой предмет всё сильней и сильней воспринимает сам себя как единое целое. Например, стол — он состоит из разных деревянных частей — но воспринимаем ли мы его как набор частей? Нет. Мы воспринимаем его как единое целое.

— Таким образом, чтобы воссоздать стол, мне нужно представить его целостным. Аналогично со стеной. Стена в моей камере существует уже давно, а потому ощущает себя тоже как единое. Я могла бы попытаться поработать с отдельными блоками — возможно, они всё ещё воспринимают себя отдельно от стены, но это очень трудно, стена бы не позволила. Ведь сама она действует уже как целое.

— Сама стена, — монотонно повторил Гаотона, — действует как целое…

— Именно.

— Ты говоришь так, будто бы у стены есть душа.

— У всех вещей есть душа, — ответила Шай. — Каждый объект как-то воспринимает себя. Воля объекта, намерения, его связи, вот что важно. И именно поэтому, уважаемый господин арбитр, так сложно переписать душу вашего императора. Не получится просто поставить печать и гуляй дальше. В семи отчётах сказано, что любимый цвет императора — зелёный. Почему зелёный, не знаете?

— Нет, — произнёс Гаотона. — А ты?

— Я тоже пока не знаю, — ответила Шай. — Предполагаю, что данный цвет нравился брату Ашравана, он умер, когда императору было шесть. С тех пор император и обожает этот цвет, он напоминает ему о родственнике. А может быть, зелёный он любит из-за чувства привязанности к родине? Ведь он родился в Укурги, а в этой провинции как раз зелёный флаг.

Гаотона, казалось, растерялся.

— Неужели нужно всё знать вплоть до таких мелочей?

— О, Ночи! Ну конечно! И ещё тысячи и тысячи подобных деталей. Скорей всего, во многих таких вещах я допущу ошибку. Очень надеюсь, что какие-то из них не сильно повлияют на результат. Вероятно, у него будет слегка другой характер, но это нормально — люди меняются день ото дня. Но вот если мы ошибёмся в основных моментах — печать уже не подействует. Ненадолго, да, возможно, но не эффективно. Сомневаюсь, что удастся как-то скрыть необходимость штамповать императора каждые пятнадцать минут.

— Правильно предполагаешь.

Шай снова села и, вздохнув, стала просматривать отчёты.

— Ты сказала, что справишься, — проговорил Гаотона.

— Да.

— Ты уже проделывала это с собственной душой.

— Я знаю свою душу, — возразила Шай. — Знаю свою историю. Я знаю, что нужно изменить, чтобы добиться нужного эффекта. Даже собственные знаки сущности сотворить без ошибок было сложно. Теперь же я не только делаю это для другого человека, но и сами преобразования должны быть куда более обширными. Да и выделили мне только девяносто дней.

Гаотона медленно кивнул.

— А теперь скажите мне, что вы делаете для поддержания иллюзии, будто император находится в добром здравии.

— Мы делаем всё необходимое.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Согласитесь, в обмане я разбираюсь куда лучше многих.

— Думаю, ты удивишься, — сказал Гаотона. — Мы же политики, в конце концов.

— Ладно, ладно… Но вы же посылаете еду, верно?

— Конечно, — ответил Гаотона. — Блюда отсылаются в императорские покои три раза в день. На кухню же возвращаются уже пустые тарелки, хотя императора, конечно, тайно кормят отваром. С чужой помощью он всё выпивает, но взгляд его остаётся пустым, и сам он как глухонемой.

— А ночной горшок?

— Он не в состоянии следить за собой, — ответил Гаотона, поморщившись. — Мы одеваем ему подгузники.

— О, Ночи! Как же так! И никто для виду не выносит горшок? Это может выглядеть подозрительно, не находите? Тут же начнутся перетолки среди слуг и охранников. Такие вещи надо учитывать!

Гаотона покраснел — по крайней мере ему было стыдно.

— Я прослежу, чтобы теперь горшок выносили. Но, признаться, меня не прельщает, что кто-то ещё будет заходить в покои императора. Чем больше людей начнёт ходить туда-сюда, тем сильнее вероятность, что всё раскроется.