Чтение онлайн

Салли сжевал яйцо и запил его последним глотком пива.

– Вали в тюрьму, Салли, – сказал Малыш. – Там тебе самое место.

Ветер улегся, оставив ночное небо в россыпи звезд. На трех центральных перекрестках Бата светились праздничные гирлянды.

– Почему-то совсем не чувствуется Рождество, – пожаловался Салли.

Уэрф, изрядно окосевший, посмотрел на него, увидел, что Салли не шутит, и расхохотался. Питер тоже хихикал. Когда из “Лошади” вышла Бёрди, Уэрф попросил Салли повторить, что он сказал, Салли повторил, Уэрф так хохотал, что даже вынужден был присесть на бордюр.

– Вот ради таких моментов я с тобой того-этого, – сказал он.

Салли не видел в сказанном ничего смешного, он повернулся к Бёрди:

– Ты знаешь, есть такой обычай – выполнять последнюю просьбу осужденного. Мой пикап стоит за “Лошадью”. Давай сядем в него, разденемся и посмотрим, что будет.

– Ну давай, – подумав, ответила Бёрди без особого энтузиазма.

– У тебя что, совсем гордости нет? – опешил Салли.

– Одни разговоры, – ответила Бёрди, – как я и думала.

Уэрфа подняли на ноги и в сопровождении Бёрди направили к его машине; Салли с Питером побрели к полицейскому участку. Когда они дошли до переулка за “Вулвортом”, Салли сказал: “Погоди минутку” – и скрылся в темноте; Питер услышал, как он блюет. Чуть погодя бледный Салли, пошатываясь, вернулся.

– Ты все понял насчет завтра?

– Все понял. – Питер показал ему большой палец, чтобы не оставалось сомнений.

Последние два часа Питер пребывал в странно благодушном настроении, куда и девался его привычный сарказм и насмешливая холодность. Обычно Питер, по мнению Салли, держался чересчур скованно. Наверное, ему просто надо чаще выпивать. А может, он все еще пребывал под действием чар самой красивой девушки Бата.

Они еле плелись.

– Малыш прав в одном, – сказал Салли. – Твой дед был та еще сволочь.

– Я толком его не помню, – признался Питер.

– И хорошо, – ответил Салли. – Я знаю, ты считаешь, я тоже сволочь, но мне до него далеко. Вообще-то.

– Ты не сволочь, – возразил Питер. – Вообще-то.

– Что ты скажешь Уиллу? – спросил Салли, поскольку весь вечер только об этом и думал. Из всех сожалений, которым он не желал поддаваться, это было самым большим.

Питера его вопрос явно удивил:

– А что ты хочешь, чтобы я ему сказал?

По правде говоря, Салли не знал.

– Пожалуй, скажи ему, что его дедушка сволочь. Скажи ему, что это семейное.

– Спасибо.

– Я о тебе и не думал, – искренне произнес Салли, он чаще думал о Патрике и о том, что к тому времени, как брат погиб в аварии, он уже очень походил на Большого Джима.

– Спасибо еще раз, – сказал Питер.

– Ты правда решил остаться?

– Не знаю, – ответил Питер. – Возможно.

– Не каждый день будет так, как сегодня.

– Да?

– Но твоя мать права. Лучше возвращайся в колледж. – Питер промолчал, и Салли добавил: – Ты будешь смеяться, но мне понравилось в колледже.

Он впервые признался в этом кому-либо.

Питер изумленно взглянул на Салли:

– И ты все равно ушел.

Салли пожал плечами:

– Я же не говорил, что там мне и место. Я сказал, что мне там понравилось.

– А где тебе место, пап?

Они подошли к ратуше, Салли указал на каменную лестницу, что вела к освещенной двери полицейского участка:

– Видимо, там. По крайней мере, сегодня.

– Я обо всем позабочусь, – серьезно пообещал Питер.

– Окей, – ответил Салли. – Хорошо.

– Хочешь, я зайду с тобой?

– Не надо.

– Хорошо, – сказал Питер.

К взаимному удивлению, у подножия лестницы они пожали друг другу руки.

– Скоро увидимся, оглянуться не успеешь, – пообещал Салли сыну. – И молись, чтобы выпал снег.

Оба подняли взгляд к безоблачному небу, и Салли, прихрамывая, стал подниматься по лестнице. Добравшись до верха, вошел в ратушу, дверь за ним захлопнулась, но Салли тут же вышел обратно.

– Не забудь покормить собаку, – крикнул он.

Питер начисто забыл о Распутине – тот, скорее всего, был по-прежнему прикован к кухонному шкафчику в доме на Баудон-стрит.

– Не так-то просто тебе живется, а? – крикнул он отцу.

Салли раскинул руки в стороны, точно собирался запеть.

– В первое время не требуй от себя многого, – посоветовал он. – Я поначалу тоже умел не все.

Центр Бата, рассвет. Светофоры мигают желтым. Осторожно.

Клайв-младший в задумчивости сидел за рулем “линкольна” возле банка Норт-Бата, в багажнике лежали три больших чемодана. Парковочное место было расположено под углом к тротуару, и в прямоугольнике заднего зеркала Клайв видел оба мигающих светофора. Осторожно. И вновь – вдруг кто-то пропустил первый сигнал – осторожно. Забавно, как с течением жизни меняется восприятие. В школе его учили, что желтый свет предупреждает, но жизненный опыт научил его иным смыслам, и теперь мигающий желтый означал для Клайва другое: останавливаться необязательно, но не гони. Долгие годы он проезжал перекрестки с мигающими желтыми светофорами, держа ногу между педалями газа и тормоза и смутно радуясь, что горит снисходительный желтый, а не суровый красный. И всякий раз, как он проезжал светофор, в сознании Клайва – в самой его глубине, где, никем не тревожимые и не оспариваемые, покоятся вернейшие истины человеческого восприятия, – в сознании Клайва-младшего загорался знак “останавливаться необязательно”.

Желтые сигналы светофора мигали предостерегающе в зеркале заднего вида, но теперь к ним вернулось изначальное их значение. Разумеется, слишком поздно. И чем дольше Клайв-младший об этом думал, тем яснее понимал: самое главное о жизни узнаешь еще в детстве, постигаешь, как устроены вещи и что они такое. Воспринимаем ли мы что-либо так же глубоко, как воспринимали в детстве? Или вся наша взрослая жизнь не более чем бесплодная попытка опровергнуть глубокие истины о нас самих и о мире? Пожалуй, так и есть, признал Клайв-младший. Злоупотреблять гносеологией нет смысла. Что проку оплакивать утрату невинности восприятия или гадать, действительно ли дитя – отец мужчины? [48] Клайв уже не тот мальчик, каким был в ту пору, когда они с отцом ездили в Капитолий и, пока стояли на оживленном перекрестке, Клайв-старший объяснял сыну, что означают сигналы светофора. Ныне Клайв-младший руководит той самой финансовой организацией, перед которой сейчас сидит в машине, и эта организация – по крайней мере, ее здание – выстроена из гранита, камня достаточно крепкого, чтобы выдержать любые злые ветра вроде тех, что насквозь продувают Главную, отчего пустынная улица кажется призрачной и одинокой. И пусть сам Клайв не из камня, но зато ведь и не из бумаги, чтобы ветер унес его, как обертку от гамбургера из кафешки на Нижней Главной.