Дублер
Шрифт:
– Как минимум пять.
– Ну, меня уволь. Хоть не баранка будет.
– Да, баранку однозначно нельзя. Сразу выдернут – как, у вас нет коррупционеров? Есть? Почему ж вы их не увольняете?
– Нашел проблему. Сколько спрашивают, столько и пиши. Если дебет с кредитом дружит, никто проверять не полезет. По себе знаю. Когда раскрываемость девяносто процентов, ни один клерк жало не сунет, а как двадцать – целыми бригадами наезжают проверять, ну, в смысле помощь оказывать методическую. Что тебе-то объяснять?
Кадровик пару лет трудился замом в Любимовском отделе.
– Да, действительно… Что хотят, то и отвечу. Кому-то приятно сделаю. Ты-то какими судьбами?
– Дай Абдулова личное дело глянуть.
– Зачем?
– Он по утрам каждый день черную икру жрет. Подозрительно. Коррупция.
– Ох, Валерыч… – начальник кадрового аппарата, хорошо зная Любимова, понимал, что истинную причину тот не назовет. – Прогонят меня раньше срока на пенсию из-за ваших фокусов.
Он протянул руку к громадному металлическому шкафу-сейфу и, покопавшись, вытащил тоненькую папку.
– Секретное, между прочим.
– Все наши секреты у нас на лбах написаны. – Любимов взял дело, открыл его и пробежал глазами анкету.
«Да, красавчик… Узнал тебя Никита, узнал. Одна школа, один двор. Полгода пробел в биографии. Как раз в то лето. Папашка – крупная шишка, наверняка сынка-мажора по блату в универ пристроил. Престижно».
– Все, спасибо. Я никому ничего не скажу, раз секретно. – Валера положил папку на стол. – Не буду мешать, бывай.
Кадровик убрал дело в сейф.
– Погоди-ка, Валер. Выйдем.
Они вышли в коридор и остановились у Доски почета, где портретом Любимова даже не пахло.
– Знаешь, – полушепотом сказал начальник, – сегодня по твою душу звонили из очистки рядов.
– И чего хотели?
– Так, общие вопросы. Давно ли работает, как характеризуется. Домашний телефон. Ты никуда там не вписался? Халтура, может?
– Мне вписываться некуда. Я весь в делах государевых.
– Имей в виду, в общем, с материалами зажатыми поосторожнее. Сейчас под видом потерпевших проверяющие по отделам ползают. Не дай Бог, отфутболишь или невежливое слово скажешь, считай, отработал.
– Спасибо, Николаич. Я всем буду улыбаться и кивать, как китайский болванчик. Дарить людям свет и тепло. Хотя вроде не лампочка.
Алена обрадовала своим присутствием, но огорчила новостью о том, что в очередной раз отключили горячую воду. Валера, перекусив, ушел на лоджию.
«Без пяти семь. Должно, должно сработать! Он не будет тянуть, он обязательно сегодня позвонит и обязательно встретится. Единственное, я не знаю, как они связываются. Если я не попал, промахнулся, тогда все, оперативная комбинация превращается в комбинацию из трех пальцев. Придется снова мозгами скрипеть».
Валера вернулся в комнату и включил приемник.
– Ты сегодня куда-то собираешься?
– Да, возможно. А возможно, нет. Звонка жду.
– Вернешься?
– Вернусь. Если не вернусь, позвоню.
– Сегодня подписи собирали по квартирам. Девушка с парнем. У нас тут оказывается какая-то особая экологическая зона, чуть ли не единственная на широте земного шара. А ее застроить собираются. Вот противники этого и создали комитет, автографы собирают.
Валера убавил звук приемника.
– Ты… Ты пустила их в квартиру?
– Нет, мы на пороге разговаривали. Они меня очень долго убеждали, но я все равно не расписалась.
– Я тебе что говорил? – вскипел Валера. – Я тебя о чем предупреждал? Никому двери не открывать! Ни-ко-му! Ни сантехникам, ни активистам всяким! Нет тебя дома! Я своим ключом открою.
– Что ты кричишь? Я что, под домашним арестом?! Я что, рабыня Изаура? Это моя квартира, я кому хочу, тому двери и открываю! Они приходили не только ко мне, вон и у Людмилы были! Мне такое предстоит, я и так вся на нервах, так еще и ты со своими заскоками! Я не железная, понимаешь?
– Это не заскоки! Ты знаешь, что случилось с Олегом! Я, возможно, следующий. Я хочу лишь одного, чтобы с тобой ничего не стряслось, а для этого ты должна меня слушаться, я очень тебя прошу.
– Мне все это надоело. Ты ничего не объясняешь, а только все время просишь. Я уеду к маме, она хоть доставать не будет.
Алена ушла на кухню. Валера зло промычал что-то нечленораздельное и направился следом. Жена стояла возле окна, смотрела во двор.
– Ален, ну извини, – Валера обнял ее за плечи. – Я все объясню тебе, все расскажу. Все нормально будет. Я действительно не хочу, чтобы мои беды тебя касались. Я люблю тебя, Ален. Я глотку за тебя перегрызу. Но ты должна сейчас слушаться меня, родная. Прости, пожалуйста.
Алена не отвечала, по-прежнему не отрывая взгляд от окна. Валера прижался к ее спине, погладил по волосам.
«Пи-пи-пи-пи…» Валера вздрогнул, достал пейджер, прочитал сообщение.
Есть! Сработало!
Он поцеловал Алену в щеку.
– Я скоро приду. Не переживай.
– Да уж не буду.
– Ну, зачем ты так?
Валера направился в прихожую, влез в ботинки, накинул пиджак.
– Не открывай никому.
Хлопнув дверью, он сбежал по лестнице к лифту. Ох, блин…
Через полчаса он вышел на Невском, свернул на Садовую, быстрым шагом миновал пару кварталов, скрылся в арке жилого дома, поднялся на второй этаж и замер возле окна.
Обзор был великолепным, на зрение Валера не жаловался, оставалось спокойно дожидаться рандеву. Еще десять минут, можно покурить. Он повернулся и взглянул на ступеньки.
«Кто это?»
«Ты».
Валера вздрогнул, увидев направленный на него окровавленный палец. Зажмурился.
«Господи, да когда же это кончится? Это не я, Никита, не я!»
Валера поймал себя на мысли, что последние три часа не перестает думать о той истории. Этот жест умирающего Никиты… Предсмертный укор? «Зачем? Он же видел, что это не я, видел, что я хотел помочь ему».