Дрейк
Шрифт:
– Дина, как ты думаешь, почему я пришел с вином?
Какой вкрадчивый вопрос.
Что на такой можно ответить? Я смотрела мимо Дрейка на огонь и молчала. Странное спокойствие снизошло на меня совершенно неожиданно. Казалось бы, вот только волновалась….
«Он будет моим».
Еще никогда и ни в чем в жизни я не была настолько уверена. Не важно, зачем Дрейк пришел с вином сегодня, что собирался сказать. Не важно, какие вершины придется покорить и сколько пройти до победы, но раньше или позже, так или иначе, Дрейк будет моим. Эта странная мысль дарила совершенно неподходящее случаю спокойствие.
Впервые за все это время я посмотрела ему в глаза и мысленно улыбнулась.
«Любишь играть, Дрейк? Поиграем….»
– Думаю, ты хотел поговорить не только о работе, но и о чем-то личном.
Он сощурил глаза – внимательные, глубокие.
«Ох, и много же ты видишь, господин Начальник, вот только не все в свое время сумеешь предугадать». Не важно как, не важно когда …. Но однажды ты проиграешь.
Что-то случилось. То ли во время песни, то ли от того взгляда, что прошил до самого позвоночника, то ли от самого факта, что «Он пришел», но что-то неуловимо изменилось. Нет, не снаружи, снаружи была вся та же комната, мебель и снег за окном, а вот внутри вдруг ожила другая Дина. И не Дина даже…. Бернарда.
С чьим фитилем я играла? Огонек, похоже, тлел не на Дрейковой веревочке, а на моей собственной. Что-то взорвало бомбу тихо и неслышно, но оттого не менее судьбоносно. И последствия этого вечера – это я предчувствовала кожей – мне предстояло разбирать еще очень и очень долго.
«Ничего. Лиха беда начало….»
Начальник внимательно наблюдал за моим лицом, и впервые в жизни я была уверена, что он не мог уловить ход чужих мыслей, не мог однозначно оценить происходящее.
Долгая пауза, треск поленьев, вкусное терпкое вино на языке. Как приятно хоть иногда «не быть слабее».
Наконец слова:
– Ты права. Если бы я хотел говорить о работе, то пришел бы в форме и, уж конечно, без вина. Хотя, о работе я все-таки упомяну, – тон сразу стал привычным, сухим. – С завтрашнего дня мы начнем заниматься больше и интенсивнее. Пора вводить тебя в обстановку, давать дополнительные физические нагрузки, знакомить с будущей работой и коллегами.
– Коллегами?
– Да. Двенадцать человек, мужчин – профессионально натренированный отряд для выполнения специальных поручений.
Я улыбнулась краешками губ.
– Двенадцать мужчин и я?
– Да. Скучать не придется.
«Джеймсу Бонду такого и не снилось».
– Хорошо.
Хочет быстрее ввести в роль? Что ж, не буду препятствовать, если считает, что я к этому готова. Еще один глоток. Еще одна пауза. Мой взгляд скользил по его крепкой шее, плечам, рукам…. Дерзко. И невероятно приятно.
«Давай, раскрывай карты, говори, зачем пришел. Уж точно не затем, чтобы поведать про своих богатырей, дядька Черномор».
– Дина, что ты ко мне чувствуешь?
Вопрос застал врасплох.
Ту самую «Дину», только что упомянутую, он заставил бы поперхнуться вином, залиться румянцем, лихорадочно искать подходящие случаю слова, а вот Бернарда, эта новая открывшая внутри меня глаза Бернарда, смотрела спокойно, без тени смущения и отвечать, похоже, не собиралась.
По крайней мере ни единое слово, к немалому удивлению, не слетело с моих губ.
Теперь Дрейк улыбался по-другому. Понял, что ответа не будет, снова заговорил сам:
– Я знаю, что чувства есть. Назовем их…. Симпатией, – очень деликатно. Не придраться. – Так вот, с моей стороны было бы нечестным умолчать о некоторых деталях, к этому относящихся.
Сердце все-таки забилось: тревожно, нехорошо, защита дрогнула в предвкушении плохих новостей.
Другая женщина? Просто не нравлюсь? По должности не позволено? Почему обязательно должны быть препятствия, когда все только начинается, когда так красиво и волшебно?
Я не хотела, чтобы он продолжал. И в то же время хотела. Так хочет сдающий кровь человек побыстрее почувствовать укол, чтобы потом можно было идти «заживать».
– Тянуть с этим тоже было бы неверно….
«Ну, так не тяни!»
– ….дело в том, что независимо от того, хотел ли бы я, чтобы ты симпатизировала мне или нет, представители Комиссии не имеют шансов на отношения с женщинами. Это не сознательный выбор, это физиологический фактор, препятствующий сближению.
В горле резко пересохло.
Теперь хотелось не вина, а воды, а еще лучше объяснений. Продраться бы уже через мангровые заросли слов и понять настоящую причину. Что пытается сказать Дрейк? Представители Комиссии никогда не спят с женщинами? Что за физиологический фактор может этому препятствовать – импотенция? Полное отсутствие мужских органов?
(Только не это….)
– Что за факторы? Это относится ко всем членам Комиссии?
Дрейк глаз не отводил.
– Да, ко всем, включая меня. И, наверное, будет лучше сказать особенно меня. Дело в том, что мы развивались дольше обычных людей. Модификации с телом происходили в течение длительного временного периода в соответствии с приобретенными знаниями и умением использовать их. Мы не совсем обычные люди, Бернарда, ты это уже поняла. Представители Комиссии – гуманоидная, если хочешь, человеческая раса с усовершенствованными функциями. В связи с этим наш энергетический фон сильно изменен, проще говоря, повышен.
– Что это означает? Вы «фоните»?
– Не в радиоактивном плане. Это означает, что если обычный человек…. – на этом месте он сделал паузу, видимо, формулируя фразу иначе. – Будем использовать доступные слова и термины: если женщина попробует меня коснуться, то ее нервная система впадет в шок. Чем слабее человек, тем хуже последствия. Я могу контролировать свой фон, как делал тогда, когда лечил твоего кота, но в остальных случаях он несоизмеримо выше принятой людьми нормы.
«Реактор. Это не здание реактор, а каждый человек, находящийся в нем».