Дождался
Шрифт:
— Не говорите много… А то спать будете хуже…
— О, конечно… конечно! — весело подтвердил Ракитин. — Не буду… Слушаю вас, добрая мадам Дюфур… О, как вы терпеливы с таким капризным больным… И как все хорошо делаете…
— Привыкла! — просто ответила сиделка.
Ракитин сейчас же ушел.
На другой день Неволин получил телеграмму из Берлина. Прошел день, и телеграмма из Базеля: “Сегодня в полдень буду”.
Но Неволин уже не мог подняться с постели и уже не так волновался, как раньше. К приезду жены, казалось, был равнодушнее.
Он весь был полон мыслями о себе, о своем выздоровлении, в которое упорно верил, и какой-нибудь бульон или чай с вареньем, который вдруг требовал его капризный вкус, занимал Неволина гораздо более, чем ожидание любимой женщины.
Он уже был в том предсмертном эгоизме, когда венец творения больше всего обнаруживает в нем жалкого, цепляющегося за жизнь с тем ее счастьем, которое так примитивно и так мало отличается от счастья животного.
Сиделка была образцовая, и от нее больной был в восторге.
И он подумал еще утром, что жена едва ли сумеет за ним так ухаживать. Она не такая сильная, умелая, казалось, угадывающая его желания. И перед женой все-таки нельзя так раздражаться, как перед сиделкой.
Неволин особенно заботливо расчесал свою бороду, вычистил ногти, попросил вспрыснуть себя духами; сиделка переменила ему рубашку и надушила носовой платок.
Берта рано убрала комнату, поставила кровать для жены на том месте, где стояла прежде кровать Неволина, и к девяти часам на столике у кушетки уже стоял роскошный букет.
Эти заботы несколько развлекли больного. Он на несколько минут оживился и снова захотел встать.
Но сиделка уговорила его не вставать.
Он не протестовал. Он слушался сиделку, и казалось ему, что с таким уходом, как ее, он скорее окрепнет и встанет. Она как-то незаметно поддерживала его уверенность в этом, и он рассказывал ей, как он пойдет с женой до Шильона, а потом они будут гулять пешком.
— А пока я не встану… Ведь это недолго… не правда ли… Дня два-три?
— Вернэ говорил, что дня через три…
— Так уж вы останьтесь… День сидите здесь, а ночью, если понадобится, жена мне поможет.
— Не утомит ли это вашу жену? Она, пожалуй, не заснет ночь. Если хотите, я буду сидеть ночью в коридоре… И если вам нужно, вы только позвоните.
Неволин благодарил.
— А то бедная жена, в самом деле, изведется…
Около полудня Ракитин, прифранченный, с подстриженными волосами и бородкой, зашел к Неволину и спросил:
— Прикажете встретить Елену Александровну, Валерий Николаич?
— Хотел просить об этом… Вот не пускает меня добрая сиделка… встретить жену… Надеюсь, ее узнаете по портретам…
— Полагаю.
— Так вы предупредите ее, что я похудел… чтобы не взволновалась… Должно быть, она цветущая красавица… а я…
Неволин закашлялся и, когда припадок кашля прошел, раздражительно сказал сиделке:
— Я просил вас шоколада… Мне хочется чашку шоколада… А мне не дают… Дайте же мне поскорее!
XII
Еще бы не узнать по портретам этой необыкновенно привлекательной маленькой женщины, с большими усталыми глазами и роскошными, отливавшими золотом волосами под соломенной шляпой.
Действительно, в этом строгом, тоскливом и красивом лице было что-то, напоминающее мадонну.
Как только ее стройная, красивая фигура в светлой юбке и темной жакетке, открывавшей блузку и регат поверх свежего воротника, торопливо вышла из вагона, как к ней подошел Ракитин и изысканно-почтительно проговорил:
— Ракитин!
В одной руке молодой женщины был небольшой чемоданчик, в другой — зонтик.
Она сдержанно и серьезно наклонила голову и спросила:
— Муж жив?
— Еще жив.
— Кажется, пансион близко?
— Да. Позвольте вам показать дорогу…
— Пожалуйста.
— Дайте мне квитанцию от багажа.
— Не беспокойтесь.
И молодая женщина отдала квитанцию сторожу и попросила его принести багаж в пансион Шварца, и пошла рядом с Ракитиным.
И ни полслова. Только “жив ли?”.
“Что это за женщина?” — думал Ракитин, украдкой любуясь ею. И серьезно сказал:
— Муж о моей телеграмме не знает… Он так волновался, так нетерпеливо ждал вас, что я решился известить вас о положении мужа.
— Благодарю за телеграмму. Я знала об его положении.
И опять продолжала идти молча.
— Валерий Николаич просил предупредить вас, что он очень похудел. Он хотел подняться с постели, чтобы встретить вас, и не мог… И все-таки верит, что будет жить.
Выражение чего-то мучительно скорбного залегло в глазах молодой женщины. Лицо ее стало строже и, казалось, непроницаемее.
Неволина опять молчала. И только пошла скорее.
Ракитин догадался не мучить женщину своими сообщениями.
Он обиженно замолчал. И, стараясь скрыть одышку от скорой ходьбы, едва поспевал за молодой женщиной.
“Не спешила к мужу из Петербурга, а теперь торопится!” — думал Ракитин, недовольный, что программа его изучения интересной женщины с первого же начала не исполняется, “И знает ли эта барыня, что я писатель? Читала ли меня?” — спрашивал себя Ракитин, раздраженный этой почти резкой сдержанностью молодой женщины с ним.
— Вот сюда, в сад, Елена Александровна! — проговорил он довольно сдержанно.