Чтение онлайн

Ощущение домашнего комфорта, симфоническая музыка… Никто потом не осудит, что булочки стали платными, главное, кофе по-прежнему халявен.

Вас просили когда-нибудь в торговом зале, офисе или бутике скоротать время за чашечкой кофе? Проведите эксперимент. Скажите, что гипертоник, и попросите приготовить зеленый чай. Если вам таковой принесут так же быстро, как собирались быстро приготовить кофе, значит, президент этой компании уже с ног сбился в поисках толкового креативного директора. Я же готов биться об заклад, что в девяти случаях из десяти на ваших глазах секретарша отупеет от беспомощности.

Кофе с просьбой подождать — тот же опий, которым знахари из Перу поят клиентов перед тем, как начать бить в бубен. Выпил, послушал — и вот тебя уже можно водить по лабиринтам маркетинга и загружать по полной программе. И, потом, психика русского человека повернута таким образом, что выпить кофе и уйти ни с чем означает свинскую неблагодарность. Хозяев нужно обязательно отблагодарить, а отблагодарить можно (и это единственный способ, понятный визитеру) покупкой. Мы, русские, кофе пили не все и не всегда. И потому, когда нам подносят чашечку, извиняясь и прося подождать, мы, потомки не обязательно дворян, воспринимаем это едва ли не как царский жест. И через минуту за чашку «Нескафе», где кофе от силы на четверть, готовы платить сумасшедшие деньги.

Я говорю не о деревне, где Фома хотел стать бизнесменом. Я рассуждаю о городках с населением в несколько десятков тысяч человек. И уж вовсе не упоминаю, чтобы не выглядеть резонером, Москву и Питер.

Купив воды, я вышел из ГУМа, немного осуждая себя за выползшего из-под личины изгоя специалиста по маркетингу. Ничего, это скоро пройдет. Нет такой болезни, которая отступала бы сразу, как нет лекарства с мгновенным действием.

Все пройдет. Главное, что я уже думаю об этом.

В «Макдоналдс» порцию картошки фри продают за 50 секунд и 79 центов. Если я найду в стакане волос, мне выдадут карточку постоянного клиента с десятипроцентной скидкой. Если процесс займет 55 секунд, продавщицу уволят. Признаться, все это немного раздражает.

Накрашенная, как злодейка из «101 далматинца», стерва продавала мне бутылированную минеральную воду стоимостью 43 цента 8 минут 20 секунд. Нужно было идти за бутылкой на склад, потому что я, пидор приезжий, отказался брать ту, что на витрине, с предусмотренным технологией изготовления появившимся «со временем» на дне осадком. Я уверен, что по пути она успела и покурить, и перепихнуться с кладовщиком, и почесать бутылкой под мышкой.

Это не креативный маркетинговый прием, именуемый «эффектом бабочки». Это нормальное поведение разрисованной, как скво ирокеза, советской продавщицы.

Слава богу, наконец-то я оказался в мире, в который так рвался…

Если бы она меня еще и облаяла, я был бы окончательно счастлив.

До поликлиники Костомарова, что на Центральной улице, в километре от нужного мне адреса, я добрался часам к двенадцати. Игоря на службе не оказалось, он обещался подчиненным прибыть к двум, и это время я потратил на то, что сидел на набережной реки, швыряя в воду камушки.

Курение вызывало по непонятным причинам рвоту и головокружение, купленное в магазине ситро не лезло в горло — словом, я чувствовал себя как недоумок, дорвавшийся вчерашней ночью до бесплатного портвейна и коньяка. Смешать, но не взбалтывать… Бонд знал, что делать. Если меня сейчас взболтать, то не поздоровится, верно, не только мне, но и речке и уткам, изображающим здесь целомудренность природы периферийной части России.

Дважды попытавшись прикурить, я дважды отказывался от этого намерения. Лимонад выбросил в кусты. В голове хороводом бродили и пели заунывные песни казачки, причем я их даже видел, во рту стоял устойчивый привкус ацетона. Просидев в полном отчаянии и испытывая недюжинную жалость к себе около часа, я вдруг с ужасом понял, что надвигается страшное.

Волны уже не рябили в глазах, а выписывали правильно очерченные линии. Стоящий на том берегу жилой дом вдруг вырос до невероятных размеров и рухнул в реку.

Схватившись рукой за склизкую землю, я неловко вскочил и закрыл лицо руками.

Мне не хотелось в это верить, но увиденное мною ночью снова повторилось…

Очень хорошо, что я был в безлюдном месте парка, где свидетелем моего агонизирующего приступа были только утки и шуршащие над головой ветви берез…

Когда я вернулся в реальность, то обнаружил, что лежу на пожухлой траве и одежда моя сплошь залеплена желтыми сердечкообразными листьями берез. Голова уже не болела, но от одного только воспоминания о том, как дом напротив меня вырос до неба и вдруг обрушился под хохот окружавших меня и его людей в реку, вздыбив ее и осушив, я почувствовал дрожь и озноб…

Дом рухнул, обрушивая в волны тысячи кубометров блоков, бетона и камня. От этого неожиданного насилия над мирной стихией в небо взмыла огромная волна… Она обнажила дно водоема, взметнулась в снова ставшее багровым небо, и все это месиво из строительных отходов, шлака и грязной воды двинулось на меня… А вокруг, радуясь тому, что рушится очередной символ существующей власти, бесновались люди. Они размахивали руками, танцевали, словно не догадываясь о том, что танцуют и пируют на собственной могиле. Разверзшаяся стихия обещала поглотить и их…

Я очнулся и тут же вскочил. При этом повалился на бок, не устояв, но снова заставил себя подняться.

Видел ли кто?

Я осмотрелся. Испуганные утки суетились в сотне метров от меня, и их кряканье подсказывало мне их обеспокоенность по поводу того, что я даже на таком расстоянии могу представлять для них опасность.

Со мной что-то происходило. Со мной случилось что-то, чему я не могу дать никакого объяснения. Впрочем, оно есть. Через пять минут Костомаров появится в своей поликлинике. Кажется, этот человек пустых обещаний не дает. Если он уверил свой штат в том, что будет к двум часам, значит, он будет именно к двум, а не к половине, скажем, третьего.

Я так уверенно думаю не потому, что хорошо знаю доктора, а потому, что мне очень хочется, чтобы он был непременно к двум.

— Сейчас сдашь кровь на общий анализ, на биохимию, — сказал он, тревожно вглядываясь в мои глаза. — Не гепатит ли у тебя парень, часом? — Вглядевшись еще глубже, снял с телефона трубку и дал кому-то команду выдать мне баночку.

Через десять минут я, с проколотыми веной и пальцем, направлялся к химической лаборатории с наполненной уриной банкой. Еще через пять минут Костомаров передал меня в руки довольно симпатичной особы, занимающейся флюорограммами граждан. По мере перемещений по частной поликлинике Костомарова я встретил еще несколько миловидных особ, и ни одной несимпатичной. Флюорограф мне дважды заманчиво улыбнулась, посоветовала взять в рот крестик с шеи и сказала: «Не дышите».