Чтение онлайн

До сих пор не могу понять, как мысль о том, что эти пять долларов взял Дон, вообще пришла мне в голову. Но она пришла, и меня тотчас же окутала холодная пелена отвращения к себе. Посреди ослепительного зноя меня охватил озноб, и мама наклонилась и обняла меня одной рукой.

— Не беспокойся, дорогая, — сказала она. — Мы не можем точно сказать, кто их взял.

— Но это же друзья, — пробормотала я. То, что пришло в голову мне, пройди хоть сто лет, ни за что не пришло бы в голову маме. Она с таким же успехом заподозрила бы в воровстве Дона, что и меня.

— Любой мог зайти и взять их, — сказала она, — пока мы ездили к рифу.

Но здесь не было чужих людей, и она это знала. Поселившиеся на берегу Озера люди составляли крошечную, замкнутую общину, куда не проникали ни пришлые, ни бродяги.

По тем временам, при более чем скромном пособии, которое мы получали из Англии на прожитье, пять долларов были для нас изрядной суммой. Но мама никогда не имела обыкновения убиваться по поводу того, чего не воротишь, и велела мне выбросить все это из головы.

Но я не могла. Наверно, из-за сознания собственной вины в тот миг невольного предательства случай этот бередил мне душу. Я ненавидела себя за то, что поддалась этой мысли в первый раз, не говоря уже о втором, и по мере того, как тянулись дни, глупое, беспочвенное подозрение росло, а с ним — и моя вина, питая друг друга. Счастье, которое доставляли мне эти места, было совершенно отравлено и точно так же — прелесть ожидания; я чувствовала, что не смогу снова посмотреть Дону в лицо и почти страшилась приближавшегося уик-энда. Несмотря на это я не могла избавиться от своих сомнений, которые угнетали меня тяжким бременем вины.

Сначала я отказывалась применить свой новоизобретенный «тест», так как для этого нужно было признать свои сомнения перед самой собой в то время, когда я как раз отчаянно старалась сделать вид, что их вообще не существует; потом, достигнув той стадии, когда мне пришлось их признать, я боялась «спросить», зная, что поверю полученному ответу.

Но когда наступила пятница, я чувствовала себя настолько несчастной в своем самодельном аду, что больше не могла этого вынести. В одиночестве отправилась я на берег; вечерний воздух был необычайно тяжел, и недвижная гладь озера была исполнена зловещей красоты. Я стояла и смотрела на догоравший за зубчатым силуэтом леса закат. Он был прекрасен — слишком прекрасен для меня в тот момент. Я чувствовала, что не в состоянии смотреть на него. Я разрыдалась, сотрясаясь от тяжелых, сухих рыданий, и внезапно произнесла:

— Это Дон взял пять долларов?

И совершенно ясно услышала:

— Да.

С неестественной внезапностью, с какой вообще совершаются перемены погоды в этом краю контрастов, разразилась гроза. Всего лишь миг тому назад весь запад был залит красными и лимонными красками заката, а в следующий — их уже поглотила чернота туч, и свинцовую чашу неба расколола молния, разбежавшись, будто прожилки на листе, бессчетным числом побегов. Она исчезла, а я стояла, моргая глазами, во внезапно объявшей меня тьме; потом раздался гром, а в следующую секунду гладь озера вздыбилась сердитыми пляшущими пиками, и сосны засвистели, как хлысты.

В ту ночь я старалась не ждать Дона. Я чувствовала, что мои мысли могли каким-то образом передаться ему и что, почувствовав предательство, он не приедет. Ирония состояла в том, что как я теперь инстинктивно ни была уверена в его виновности, мне хотелось увидеть его, как никогда прежде.

Лежа в постели под покатой крышей хижины, я прислушивалась к дождю, множеством молоточков гвоздившему у меня над головой, чувствуя, как ветер, налетая яростными порывами, сотрясает хижину до самого основания, глядя, как черный квадрат окна то и дело озаряется внезапно и ослепительно. Один раз я встала, и, дрожа, стояла и смотрела поверх макушек деревьев; при вспышке молнии было видно, как густой лес податливо клонится под ветром, словно поле пшеницы.

Я испытывала такое душевное одиночество, с которым не сравнится ничто из пережитого мною потом. Мое странное предательство причиняло мне жгучую, всепоглощающую боль, которая, благодаря многослойному изоляционному покрову, которым с годами для самозащиты обросло мое сердце, было бы теперь невозможно.

Я снова забралась в постель, пытаясь заглушить вскипавшие в горле слезы. Но когда побуждаемая нежной, глубокой привязанностью, существовавшей между нами, ко мне поднялась мама и поцеловала меня в щеку, она была мокра от слез.

— Не плачь, милая, — сказала она с нежностью. — Может, он еще приедет.

— Я не желаю, чтоб он приезжал! — прорыдала я, не удержавшись; когда она отпрянув в изумлении спросила: — «Но почему?», — я была вынуждена солгать; потому, сказала я, что боюсь за него — как он поедет в грозу по этим жутким дорогам, которые размыты дождем и превратились в сплошное желтое месиво.

Когда она, подоткнув мне со всех сторон одеяло, ушла, ложь стала реальностью. Я лежала и думала о действительной опасности, которой грозили эти дороги… после сильного ливня по ним небезопасно ходить, на крутых подъемах ноги буквально разъезжаются под тобой. Хватит ли у него ума остановиться и обождать, пока не пройдет гроза? Но дороги северной Канады не похожи на дружелюбные, многолюдные дороги Англии, где всегда есть по близости если не город, то ферма, до которой можно добраться пешком. Здесь же можно проехать целую сотню миль, и, кроме отвратительной дороги, ничто не подскажет тебе, что ты не первый человек, что проходит этим путем.

Я представляла, как Дон борется со стихией, не желая застрять где-то в затопленных водой дебрях. Сила, с которой ветер обрушивался на хижину, заставляла мое испуганное воображение рисовать мотоцикл, всегда казавшийся мне таким тяжелым и прочным, как нечто настолько хрупкое, что его могло перевернуть первым же сильным порывом ветра. Мне представлялось, как Дон лежит пригвожденный к земле, уткнувшись лицом в желтую глину, и мотоцикл тащит его за собой; я видела, как дождь хлещет над воротом кожаной куртки по его неподвижной молодой шее; слышала сквозь неистовый шум грозы кашель поломанной машины.

Много часов спустя, когда я не меньше сотни раз пережила всю эту сцену, до меня вдруг дошло, что я слышу настоящий звук ревущего мотора. Гроза стихала; ветер лишь угрюмо, словно задыхаясь от спазм, завывал среди деревьев, да равномерно стучал по крыше дождь. Я лежала совершенно неподвижно, во мне боролись облегчение и страх, каждый настолько сильный, что у меня в легких застывало дыхание, когда я услышала на деревянной лестнице тяжелые, усталые шаги Дона.

Он стоял в пустом проеме двери. Тусклый свет занимавшейся за окном зари поблескивал на его черных мокрых волосах, мокром лице и блестящей куртке, с которой струилась вода. Он простоял довольно долго, с трудом переводя дыхание, не зная, сплю я или нет. Его руки устало висели по бокам. Я различала его ссутулившиеся плечи и слышала слабый стук капель, падавших на дощатый пол.