Дот
Шрифт:
Это была глупость — попытаться влезть назад, признал Ромка. Как я мог забыть, что успех всегда, при всех обстоятельствах, только впереди?..
Он уперся руками в щебень и дернулся вверх. Масса отреагировала мгновенно: она еще плотнее его зажала. Не соврал Ньютон: противодействие равно действию. Ромка все же упрямо дернулся еще раз. Толку не было.
Ну что ж, сразу смирившись, подумал он, победитель выявился. Поглядим, как ведут себя зрители.
Ромка поднял голову, уверенный, что встретится взглядом с лейтенантом. Затем лейтенант окликнет картежников: «Помогите выбраться человеку…» Но лейтенант, как и прежде, стоял вполоборота к нему. Любовался закатом.
Я был прав, сказал себе Ромка, это дурной труд — бояться. Бессмысленное занятие. Надо дело делать, остальное приложится.
Он прикинул, что бы могло его держать, и решительно вывернул из-под левой руки пластину из четырех кирпичей. Потом начал вытаскивать камни из-под правого бока, штук пять вынул — тех, что не были присыпаны и плотно зажаты. Еще раз глянул на немца, уперся руками, и мягко, извиваясь, выполз наверх и лег плашмя, закрыв грудью яму, чтобы приглушить шум осыпающегося щебня.
Левый кирзовый ботинок остался внизу. Конечно: не успел зашнуровать… Нет — беспощадно поправил себя Ромка — поленился.
Теперь немцам он был почти не заметен, но испытывать судьбу не стоило. Не сводя глаз с лейтенанта, Ромка попятился, отполз в глубину руины, в укромное местечко за уцелевшим фрагментом стены, которая прежде разделяла коридор и ленинскую комнату. Масляная краска со стороны коридора обгорела и полопалась; было похоже, будто на стену наляпали грязной мыльной пены, она высохла, но неопрятные круги и разводы остались. И еще остались два железных крюка. Прежде на них висела рама для «боевых листков». В левом верхнем ее углу был портрет маршала Ворошилова, в правом верхнем — портрет знаменитого пограничника Таратуты. Теперь рамы не было; и выгоревшего прямоугольника на стене не было. Значит, сначала она сорвалась, и уже потом сгорела.
Ромка сел. Стащил с ноги уцелевший ботинок. Поглядел на одну ступню, на другую. Неженки. По озимой стерне таких ног и на сто метров не хватит. Ничего; надо будет — и по стерне пойдете, как миленькие, жестко сказал им Ромка. Потом он поглядел на свои руки.
Странно, что они не болят. Наверное, уже отболели свое, и теперь у них какое-нибудь нервное замыкание. Шок. Паралич осязательных рецепторов. Но это шуточки, а все-таки странно, почему они не болят. Вроде бы должны.
Пальцы и ладони были сплошной раной; что называется, на них живого места не было. Кровь, замешанная кирпично-известковой пылью, засохла хрупкой бугристой корой. Пальцы торчали в растопырку — застывшие, негнущиеся. Преодолев внутреннее сопротивление, Ромка стал сжимать пальцы нарочно медленно. Из-под сгибов между фалангами проступила свежая кровь. Не обращая на нее внимания, Ромка сжал пальцы в кулак. Стиснул. Ничего особенного. Послужат.
Он был доволен собой: он был прежним. Теперь он знал, что в нем не сломалась даже самая маленькая пружинка.
А сломаться было от чего. Самым жутким, конечно же, был первый момент, когда казарма — два этажа! — рухнула на него, и какая-то глыба, пробив топчан, сунулась в матрац тупым тяжелым углом. Глыба должна была уткнуться в пол, пусть через матрац — но именно в пол. А ей помешала Ромкина спина. И глыба со зла придавила Ромку между лопатками, стараясь размозжить его позвонки…
Это был конец.
Боль… Боль как вошла в него — так и не отпускала. Боль была нестерпимой, но Ромка от нее не умер сразу, и когда понял, что не умер, — заставил включиться свою сообразиловку.
Во-первых, понял он, позвоночник не сломан. Я чувствую боль, я могу шевелить ногами, — это несомненные аргументы. Во-вторых, если я промедлю в этом положении, — боль убьет меня. Сама глыба не смогла, а вот боль, причиняемая ею, убьет. Ни один человек такой боли не вытерпит…
У него было всего несколько мгновений, чтобы успеть спастись.
Он уперся в пол, попытался отжаться… куда там! А ведь Ромка был не слабак, на физподготовке до ста раз отжимался от земли. Хотя стоило сесть ему на спину Кеше Дорофееву (комод велел — не поспоришь) — и на сколько его хватило? Четыре раза отжался — и все. Правда, к этому времени он уже успел притомиться. А ведь в этой глыбе не восемьдесят кг, а все двести, может — и больше; и она не лежит на нем — глыба в него воткнулась; он пришпилен ею к полу, как жук к листу бумаги…
Надо отдать Ромке должное. Боль нестерпимая — переключив на себя всю энергию человека — парализует его мозг и волю, затмевает его сознание. Конечно, есть редкие люди, умеющие ввести себя в бесчувственное состояние; любая боль им нипочем. Ромка ничего подобного не умел, и даже не знал, что так бывает. Но сила жизни была в нем столь велика, что на какой-то ничтожный отрезок времени он смог отстраниться от боли. Тело умирало от боли, а сознание делало свою работу. Единственный выход, понял Ромка, вывернуться из-под глыбы. Это было немыслимо — из-под такого-то груза! — но Ромка родился под счастливой звездой: он не знал сомнений. Он действовал сразу, не рассуждая. Глыба замерла, наткнувшись на Ромку; сейчас инерция ее движения, как вода, стекала к ее основанию; еще мгновение — и глыба возобновит свое движение сквозь Ромкину спину. Но это будет через мгновение, а пока она замерла, наливаясь силой. Последнее мгновение глыба была невесомой…
Все решала скорость. Нет, не скорость — стремительность. Даже не стремительность… Ну почему я не знаю слова, передающего скорость действия, соизмеримого со скоростью мысли и света?..
Ромка представил себя плоским — и выскользнул (конечно — вывернулся) из-под матраца.
Глыба этого не ждала — и замешкалась. Она ничего не имела против Ромки. Ну — был, ну — не стало… Ромка услышал, как она тяжело просела, ломая своими краями что-то наверху, и затем тупо уткнулась в пол. Ромка хотел подумать: вот — все-таки живой, — но желание не успело оформиться в слова, потому что сознание покинуло его.
Потом он очнулся.
Пол под ним вздрагивал, отзываясь на каждый взрыв; несмотря на толщу завала, отчетливо была слышна частая стрельба. Тяжелые минометы уже не били. Это понятно: могли побить своих. Где-то рядом горело. Ромка не слышал пламени, но жар становился все ощутимей, и дым, просачиваясь между камнями, все плотней заполнял тесную Ромкину нору. Утренний ветер еще не поднялся, понял Ромка, вот дым и оседает.
Он попытался вспомнить, когда этому ветру будет время, но дым уже затруднял дыхание, и жар нарастал. Если загорится матрац (а он загорится), я не просто задохнусь — я еще и сгорю…