Дот
Шрифт:
Он закрыл глаза и сказал себе: не думай об этом. Сначала доживи.
Тишина вернулась вдруг.
Майор Ортнер стоял с закрытыми глазами, опершись локтями на бруствер, подперев лоб руками с «цейссом», и слушал. Это длилось долго, несколько долгих секунд, пока он не услышал наконец далекий стрекот моторов. Звук приближался, превращаясь в натужный гул. Майор Ортнер открыл глаза и увидал только один самолет, затем, поискав, обнаружил метрах в двухстах позади следующий. Самолеты летели медленно, тяжело; их цепочка растянулась на километр. Над рекой они резко снижались, и к холму приближались над самой землей. Чтобы их не сразу обнаружили. Слава богу, что оглохшие русские их не слышат: цель — проще не придумаешь.
Перед холмом головной самолет потянул вверх; было видно, как тяжело это ему дается; теперь каждая бочка под крыльями была отчетливо различима. Вот, наконец, он почти над дотом; метрах в десяти, не выше. Бочки и бомбы отделились — и неожиданная свобода подбросила самолет.
Бочки упали точно. Сминаемые ударами, они подскакивали неохотно, а затем искали, куда откатиться по бетонному крошеву.
Пламени не было.
Майор Ортнер видел в бинокль, как сразу в нескольких местах на куполе и возле дота искрят бенгальскими огнями зажигательные бомбы, — но пламени не было.
Второй самолет сбросил свой груз так же удачно — а что толку…
И лишь когда третий самолет уже был над дотом — нефть занялась. Это было еще не пламя, всего лишь горячий воздух, но майор Ортнер так вглядывался через свой «цейсс», так хотел хоть что-то увидать, — и лишь потому разглядел, как воздух над дотом вдруг стал различимым. Наполнившись хлынувшим снизу теплом, воздух задрожал, расслоился, поплыл; он пытался подняться выше, но пока не мог, — и в этот миг невидимый художник одним мазком провел по верхней кромке дота разделительную полосу, черную жирную полосу. Она тут же расплылась. У четвертого пилота уже не было времени на маневр, ему пришлось вести самолет через клубы тяжелого дыма. Пятый успел взять выше.
Только теперь — на фоне дыма — стали возникать отдельными мазками летучие всплески огня. Вспорхнуло — и исчезло в дыму, вспорхнуло — и нет его. Это было еще не пламя, но майор Ортнер смог перевести дух. Получилось. Оказывается, он не дышал какое-то время…
Он опять поднес к глазам бинокль. Очень вовремя. Словно почувствовал: что-то произойдет. Я начинаю их чувствовать, думал он. Словно попал на их волну. Какая-то связь возникла между нами. Но ведь это возможно в единственном случае: при родстве душ. Пусть не при родстве, пусть это лишь структурное сходство, но компасные стрелки наших душ явно нацелены на одни и те же идеалы…
Итак, он поднес к глазам бинокль — и увидал на куполе дота красноармейца. Тот был стремителен. Промелькнул в клубах дыма, между языками пламени, вот уже бросился обратно… Когда красноармеец вырвался из дыма, майор Ортнер увидал в его руке… Он глазам своим не поверил. Опять влип в «цейсс». В его распоряжении были мгновения, и все же он разглядел в руке красноармейца флагшток с клочьями того, что еще вчера утром было флагом… Эта когда-то красная тряпица пережила бомбардировки, массированный и одиночный обстрелы из гаубиц; она была там все время, днем и ночью, и майор Ортнер (да, пожалуй, и все его солдаты) давно перестали ее замечать. Была и была. К ней привыкли, как привыкли к линии холма, к тяжелой шапке дота, к телам убитых товарищей на склоне. Ее не замечали, пока она была. Возможно, не заметили бы и ее исчезновения. Но, оказывается, для тех, в доте, эта тряпица — все это время! — была символом… нет, не символом… вот! — она была вызовом. Вызовом ему, майору Ортнеру, вызовом всему вермахту!..
Браво! — подумал майор Ортнер. — Какая честь для меня — скрестить оружие с такими воинами!..
Теперь пламя вошло в силу. Весь дот был в огне. Бочки (уже не бочки, а комки смятого, рваного металла) не раскатились далеко, застревали в воронках. Получалось, что основной вулкан оброс ожерельем небольших очагов. Казалось, вся эта гарь невесть сколько времени копилась в земле, и вот ее терпение переполнилось, нарыв прорвался, и теперь земля освобождается, переживая восхитительное облегчение.
Майор Ортнер опять услышал нарастающий звук мотора. Но теперь это был не натужный гул, а веселый стрекот. Вернулся головной самолет. Он стремительно несся над шоссе, сделал над головой майора Ортнера бочку, крутым виражом обогнул клубы тяжелого дыма, качнул на прощание крыльями и исчез за следующим холмом. Мальчишка.
Солдаты поднялись и пошли вперед. До вершины оставалось метров тридцать (возможно — немного побольше; склон искажал представление о расстоянии), когда они опять залегли: жар не давал подойти ближе, а терпеть смысла не было. Огнеметчики все же плеснули разок-другой жирными струями огня в направлении невидимой сейчас амбразуры. Плеснули для души. Амбразура конечно же закрыта, и жара более чем достаточно, но ведь надо же хоть каким-то действием обозначить свое присутствие, заполнить тягостную паузу. Оставалось дождаться, когда пламя начнет спадать и даст приблизиться еще немного, на верный бросок гранаты. Впрочем, вряд ли это понадобится: невозможно представить, чтобы живое уцелело в этом пекле.
Неужели — все?..
Не думать. Об этом — не думать. Вот об Альпах, о вечере на маленькой площади, когда еще не зажглись фонари, о прозрачном вечере в плетеном кресле со стаканом рейнского (или в прошлый раз это был золотой токай?), в ожидании, когда на крутой мощеной улице появится она, стремительная, радостная, и крепдешиновое платье в незабудках будет так откровенно облеплять ее легкие ноги… — вот об этом думай сколько угодно. А о тех, кто живьем испекся там, наверху, — сейчас не думай. Сейчас их нет в твоей жизни…
В траншее была ниша, широкая приступка, чтобы удобней выбираться наверх. Майор Ортнер присел на нее, почувствовав спиной выступающие из суглинка округлости гальки. Интересно, какой ледник — скандинавский или североморский — приволок сюда эту гальку за тысячу километров? Ведь есть же какое-то различие, не только по составу и кристаллической структуре, но и по информации, которую хранят эти камни. Если бы можно было ее прочесть! Не обязательно через приборы, а вот так, хотя бы спиной. Как книгу. Должно быть, это равнозначно визиту в другое измерение. Но ученые даже информацию одной капли, обыкновенной капли! не могут прочесть, и наверное никогда не смогут; что уж говорить об информации камня, да еще прочитанной спиною!.. Мы живем в выдуманном мире, во мраке, и не ведаем того…
Специфическая вонь горящей нефти спустилась наконец и в траншею. Майор Ортнер сдвинул кепи на лоб, прикрыв козырьком глаза. Веки были тяжелыми. Что мне делать со своею душой? — думал он. Ведь так я много не навоюю. Рана пустяковая, дело не в ней. Это моя душа, барахтаясь, пытаясь уцелеть, опустошает тело…
Ну вот и получилось…
Он не представлял, как это будет, ведь это первая его победа; уточним: его первая воинская победа; до сих пор он не имел такого опыта. И что же? где радость? где — хотя бы — удовлетворение?.. Где — наконец — облегчение?..