Дон Жуан, Байрон Джордж Гордон

Дон Жуан

на обложку

Байрон Джордж Гордон

Шрифт:

Лорд Генри между тем разговорился,Свой шоколад откушав превосходный,Сказал, что гость, наверно, простудился,Хотя погода не была холодной,Потом к графине мило обратился:«Что граф? И как недуг его природныйПодагра, эта ржавчина господ,Суставы благородные грызет?»

Жуану, как хозяин благосклонный,Он улыбнулся: «Вид у вас такой,Как будто наш монах неугомонныйНарушил ваш полуночный покой!»С гримасою притворно — удивленной,Но все-таки бледнея, мои геройСказал, тревогу тайную скрывая:«Какой монах? Я ничего не знаю!»

«Помилуйте! Фамильный наш монах!Легенда, впрочем, часто привирает;Но все — таки хоть в нескольких словахВам рассказать об этом подобает,Хотя уже давно в моих стенахСей древний посетитель не бываетНе знаю — он ли стал смирней, чем был,Иль наше зренье разум притупил».

«Ax, милый мой! — миледи возразила(Взглянув на Дон-Жуана моего,Она весьма легко сообразила,Что эта тема трогала его),Я много раз, уж кажется, просилНе говорить об этом ничего;Шутить на эти темы неуместно,А древнее преданье всем известно»,

«Да я шутить совсем и не желал)Сказал милорд. — Припомни, дорогая,Как нас он после свадьбы напугал,По галерее в сумерки блуждая!»Но тут он поневоле замолчал,Увидев, что супруга молодаяВзялась за арфу, в струнах пробудивЗадумчивый и жалобный мотив.

«Баллада о монахе! Это мило!Вскричал милорд — Но ты прибавь слова,Которые сама же сочинила:„Без текста эта музыка мертва!“»Все общество тотчас же попросилоХозяйку спеть, на что она сперваПоколебалась, несколько смутиласьИ под конец, понятно, согласилась.

Прелестные певицы каждый разРазыгрывают милое смятенье,Обычно умиляющее нас,И Аделина, начиная пенье,Ни на кого не поднимала глаз,Но проявила тонкое уменьеИ высший дар изящной простоты(Что для меня дороже красоты).Песня леди АмондевиллСпаси нас, помилуй, пречистая сила!Монах на могиле сидит,В полночной тиши за помин душиМолитвы и мессы твердит.Когда разорил лорд АмондевиллОбитель отцов честных,Один не забыл священных могилПочивших братьев своих.Губя и деля мечом короляУгодья господних слуг,Топтали солдаты леса и поляИ села сжигали вокруг.Но, строг и суров, не боясь оков,Печален, угрюм и упрям,В часовню и в дом, невидимый днем,Монах приходил по ночам.Порожденье злых или добрых силНе нам рассуждать о том,Он в замке лордов АмондевиллОбитает ночью и днем;Он тенью туманной мелькает, незваный,На свадебных их пирахИ в смертный их час, не спуская глаз,Стоит у них в головах.Встречает он стоном, страданьем бессоннымРожденье наследников их;Предвидя невзгоду, грозящую роду,Является в залах пустых.Тревожною тенью скользит привиденье,Но лик капюшоном закрыт,И взор его странный тоской постоянной,Могильной тоскою горит.Спаси нас, помилуй, пречистая сила:Хозяева в этих стенахДнем — внуки лорда Амондевилла,А ночью — этот монах.В обители древней гнездится страх,А тень продолжает блуждать,Ни лорд, ни вассал еще не дерзалПрава его отрицать.Не трогай монаха, что бродит по залам,И не тронет тебя монах.Как ночи туманы, беззвучно, усталоОн движется тихо впотьмах.Спаси его душу, пречистая сила,От темных страстей защити,И что бы страданьем его ни томило,Грехи его отпусти!

Слова замолкли. Слабое дрожаньеПоследних струн растаяло, как сон,И после трехминутного молчанья(Обычный акустический закон)Посыпались восторги, восклицаньяНаперебой, но все же в унисон:Хвалили все в порыве восхищеньяИ голос, и манеру исполненья.

Прелестная хозяйка им в ответЛениво и небрежно улыбалась.Ведь никакого дива в этом нет,Она давно уж этим занималась;Она, мол, дилетант, а не поэт!(И потому ей как бы позволялосьИ творчество других знакомых дамПричислить к дилетантским пустячкам!)

Так, в детской книжке я не раз читал,Что киник Диоген в дому ПлатонаПлатона гордость с гордостью топтал,Его ковер порвав бесцеремонно.На ссору он собрата вызывал,Но тот хранил довольно непреклонноВ душе философический покойИ был весьма доволен сам собой.

Я вспомнил этот маленький рассказ,Поскольку нашей леди АделинеСлучалось обесценивать не разУлыбкой дилетантскую гордынюИ восхвалений родственный экстаз,Когда порой маркиза иль графиняПыталась проявить в кругу семьиТаланты и способности свои.

О, нежные, чувствительные трио!О, песен итальянских благозвучие!О, «Mamma mia!» [112] или «Amor mio!» [113] И «Tanti palpiti» [114] при всяком случае,«Lasciami» [115] и дрожащее «Addio» [116] И, наконец, как верх благополучия,Романсик португальский «Tu chamas» [117] (Слова, непостижимые для нас!).

112

«Мамочка моя!» (итал.).

113

«Любовь моя!» (итал.).

114

«С таким трепетом» (итал.).

115

«Оставь меня» (итал.).

116

«Прощай» (итал.).

117

«Ты зовешь» (португ.).

Миледи пела мрачные баллады,Туманной Каледонии преданья,Унылые, как рокот водопада,И скорбные Ирландии рыданья,Что за морем изгнанникам отрада,Уже не ждущим с родиной свиданья.Стихи и эпиграммы иногдаМиледи сочиняла без труда.

И не была чужда ее натуреПростая краска синего чулка,То не был цвет возвышенной лазури,Оттенок бирюзы и василька,Что ныне принят так в литературе;Она ценила ясность языка,Считала Попа подлинным поэтомИ откровенно признавалась в этом.

Аврора Рэби по сравненью с нейБыла скромна и говорила мало;Она невинной грацией своейШекспира героинь напоминала.В стране фантазии, призраков и феиЕе душа прелестная витала,Высоких чувств и мыслей глубинаВ ее очах была отражена.

Но грацией, достойной граций Греции,Графиня Фиц-Фалк затмевала всех;Как в небе легкомысленной Венеции,В ее глазах сиял лукавый смех.Но тонких яств отнюдь не портят специиЛукавство не считается за грех.А чересчур безгрешная красавицаНам, грешникам, гораздо меньше нравится.

К романтике особого пристрастьяНе проявляла, кажется, она;Героев демонических несчастьяИ героинь печальных именаВ ней вызывали слабое участье;Она была довольно холоднаК поэзии, однако признавалаСонеты (к ней самой) и мадригалы.

Но я не знаю все — таки, ей — ей,Что именно миледи побудилоПропеть о том, что, как казалось ей,Жуана волновало и томило;Быть может, милой песенкой своейЕго развеселить она решила?А может быть, — кто женщину поймет!В нем робость укрепить, наоборот?

1-90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101