Чтение онлайн

– Мы тоже. Припозднились. По делам вот ездили, ночь застала.

– Вот-вот, я тоже по делам. В Любореченск мотался, на малярку, – усмехнувшись чему-то, сказал Костя. – Прождал до ночи, пока краску везли, а там цвета подходящего не оказалось. Зря обнадежили, дармоеды.

Замолчали.

В последнее время, сталкиваясь вплотную с такими, как Костя Крицын, Фима чувствует себя разгоряченной ищейкой, в чехарде леса заметившей наконец зверя.

Вот: это они, такие как Костя Крицын, превращают жизнь в жижу. Ворчащие, вопящие, от упрямства ослепшие, посмеивающиеся злобно, с чужих голосов, боящиеся самых невероятных небылиц: теократии, дыб, ям тюремных, не верящие в искренность стяжников, священства, не верящие ни во что, кроме добротного дивана.

– Так внутри ведь торгуют, – услышал Фима.

Ну вот, началось. О вере заговорили. Любят они порассуждать. Любят порассуждать о том, правильную ли веру им предлагают, нет ли где подвоха. Верно про них сказано: стоят себе на бережку, умники, и поглядывают на тех, кто решился реку переплыть, – доплывут ли, утонут ли. Сами не поплывут никогда, боятся.

Стволы. Обочина. Алюминиевая лента ограждения. Поля. Снова стволы. Там все ясно – в темном мире снаружи. Там нет человека. Там Бог и порядок. И ничего больше – пока человек смотрит туда из окна проезжающей машины. “Форд” притормозил на повороте. Встал, мигая оранжевым поворотником деревьям да кустам, столпившимся вокруг перекрестка. Костя поглядел в боковое зеркало, включил первую, и они съехали с трассы.

– Костя, – Надя замялась, будто подбирая слова. – Это, конечно, наглость с моей стороны. Но… В общем, вы не могли бы нас пустить переночевать? Мы можем заплатить.

Костя екнул от неожиданности, даже скорость сбавил.

– Не слушай ее, она приболела, – буркнул Ефим.

Они вышли из машины.

Встав у пышущего жаром капота, Фима принялся разглядывать фасад дома. C виду дом как дом: высокий, основательный. На крыше теле-тарелка. Над крышей роскошное ночное небо, с бутоном луны и густыми посевами звезд. Смотрел, а сам вспоминал почему-то строительные щиты, сложенные на окраине поселка, их зубчатые, как в конструкторе, торцы: щелк, щелк – вот вам жилище. Казалось, и люди в этих домах должны жить такие же, на защелках. Не смог бы, наверное, жить в таком доме.

– Идемте, детвора, – позвал Костя, стоявший вполоборота к ним у самого крыльца.

– Чего топчетесь?

Детвора… Смотри какой старичок-боровичок.

Фима с Надей обошли “Форд” и замерли. На кремовом его борте красовалось размашистое, густо выписанное алой краской: “На Армагеддон!”.

– Еу, – Надя подошла к Фиме, встала за спиной, пальцы тихонько просунула под ремень его брюк – чтобы улепетывать удобней, что ли? Испугалась Надя. Посмотрев вслед за ними на надпись, будто и он видел ее впервые, Костя энергично всплеснул руками:

– Такая вот мурзилка! Ваше, я так понимаю, творчество?

Надя потянула за ремень.

Нет уж, хватит бегать. Сразу вспомнил, когда и где это было. Недели две назад, в Шанс-Бурге. На окраине долго прятались от конного казачьего патруля, отсиживались в широченной трубе: они звеньями гигантской разорванной цепи рассыпаны были вдоль всей дороги. Как только казачки перестали кружить вокруг ближних котлованов и стих топот копыт, прошли, прячась за трубами, в глубь Шанс-Бурга.

Машины – пара одинаковых микроавтобусов – стояли у входа на стройку перед забором. Решили на стройку не лезть: там маячили какие-то тени, слышались голоса.

Углубляться в Шанс-Бург не стали из-за “лампасников”: можно было нарваться.

Расписали машины. Второму “Форду” больше досталось, оба борта разукрасили, Юрка там Всадника с косой нарисовал. Но машины ведь наверняка не личные, принадлежат какой-нибудь фирме строительной или другой какой конторе, переустраивающей степь под вертеп. Ночью… стояли возле стройки… одинаковые, как яйца в лотке… ясно ведь, что не личные. Личное имущество они не расписывали.

– Да ладно, говорю, – с досадой на их замешательство бросил Костя. – Поздно глазами-то блымать. – Подошел. – Я вас ментам не сдам. Слово даю. Поговорить хочу, – он хмыкнул в ноздри. – Любопытствую понять, откуда вы такие. У самого пацаны растут. Старший вот тоже недавно: “Обрыдло мне все”. Это он вообще – про школу, про нашу с матерью жизнь. Обрыдло, говорит. – Костя пожал плечами, будто все это время пытался придумать ответ своему сыну, да так и не придумал. – Поговорить хочу, раз уж случай представился. Сами же напросились, идемте уже.

Чаю попьем с вареньем. С райскими яблоками.

Не сдаст. Вареньем угостит. Просто душка!

Надя продолжала тянуть за ремень.

Фима улыбнулся Косте развеселой улыбкой – нарочно, дразня его, впадая в свирепое какое-то, разрушительное веселье, сказал:

– О, райские яблочки!

Костя кивнул:

– Идемте, – и, одним шагом одолев три низенькие ступени, толкнул незапертую дверь. – Чего уж.

В небольшом холле они перешагнули через какие-то одежки, вывалившиеся из сетчатого мешка. “Стирку затеял, да вот до стиралки не донес”, – пробурчал Костя.

Проворно сгреб все и бросил обратно в мешок. На ступенях, взбегающих на второй этаж, на полу, на расставленных вдоль стен шезлонгах было много чего разбросано.

Продвигаясь в глубь небольшого холла, Костя что-то пнул, что-то подхватил на ходу, переложил в другое место. Выхватил откуда-то автомобильные коврики, кинул их к двери. “Забываю в гараж оттаранить”. Было ясно с первого взгляда, что порядок дается Косте с трудом, хотя бардак причиняет ему страдания.

Развернув Фиму за локоть, Надя нервно заглянула ему в лицо. С такого расстояния ее густо подкрашенные глаза показались двумя оптическими прицелами. Да, перепугалась Надежда.

– Надь, Константин поговорить хочет, – как бы разъясняя совершенно очевидное непонятливой Наде, произнес Фима.

– Да-да, поговорить, – уже из комнаты, включая в ней свет, отозвался Костя. – Я и там, в трактире, подсел, чтобы поговорить. Не думал никогда, что доведется с вами вот так, у себя дома. Поглядывал иногда в телевизоре, пару раз мимо проезжал, когда вы по трассе бежали. С флагом, крепенькие такие, как на подбор.

Вы в трактире, кажется, так и не поели? Курицу будете?

– Можно, – неожиданно звонко отозвалась Надя. Качнула кулачком, как делают, играя в “двадцать одно” или решившись на что-то. Разулась, по очереди наступив на пятки кроссовок. Первой вошла в комнату, за ней Ефим.

Помогая себе фразами вроде “Есть у нас хлеб? Должен быть”, “Салфетки где-то”, Костя брякал посудой на кухне, и Надя отправилась к нему.

– Только я не из Стяга, – сказала она, входя.

– Вот как?

– Туда ведь только парней берут.

– На вот, нарежь.

Столовая. Большая семейная столовая. Большой овальный стол – преисполненный торжественности и сознания собственной важности предмет. Фикус у окна. С овальными глянцевыми листьями. Возможно, куплен в ансамбль к овальному столу.