Чтение онлайн

Ночь будто в брюхе мертвой рыбы. Хлопья мглы – чешуя – порхают, кружатся, бесятся. Свет фонарей едва продирается между их толкотней, словно творог, откинутый на марлю.

Ночь. Голодно так, что ноги чужие и в висках пищат мыши.

По бульвару бреду ванькой-встанькой… И ни разу ничком, все навзничь.

Зима, не зима, но ночь – будоражит своим дыханием снежных духов. Не хочется вставать, еще раз упав. Но духи гудят и топочут по лицу, и становится страшно…

Наконец площадь. На том конце светится кинотеатр. Еще теплый манекен в разбитой витрине. Осколок вкроился в череп и косо торчит, как парус. Снег захлестывает и тает на виске неоновой бледной кровью.

Постовой стоит и пишет. Время от времени трясет планшетом, сбивает ладонью снег.

Забираюсь в телефонную будку, звоню. Не отвечает.

Постовой заглядывает мне в лицо. Отходит.

Мне надо дозвониться. Я должен знать: ее больше нет.

Милиционер пристукивает каблуками и трясет рацией у уха.

Я дышу на пальцы, но они мертвы. Как прутиком, набираю номер.

Вдруг кто-то хватает за плечо. Испуг, вопрос, мучительность ответа, все – в медленном взрыве – вместе:

– Ты праведный?.. Тогда доведи до дому!

Она берет меня в оборот под локоть и тут же падает, обмякнув.

Я пробую поднять, но шуба стаей норок выскальзывает из рук врассыпную.

Смотрит в ногах – и страшно: меня больше нет.

Она пьяна, и я сам падаю дважды, прежде чем, наконец поднявшись, нас полтора пошли.

– Куда идти? – спрашиваю.

– Она покажет.

Вижу, впереди сквозь стену метели вышагивает карлик в шапочке с помпоном, в резиновых сапожках. Машет рукой, мычит, кривляясь.

Снег валит, как из-под лопаты. Дорожное движение, уже было иссякнув, вдруг сорвалось с цепи: две «Волги», криво-косо выруливавшие с проспекта, размашисто вихляют и, не выбравшись из заноса, колотятся друг о друга, о бордюр, об столб, застывают враскоряку.

Мы чудом возвращаемся на бульвар, и снова глохнут в снеге фонари…

Мы падаем так часто, что проще б нам ползти. У нас составилась совместная походка – медсестра тянет раненого с передовой. Медсестра и отчасти раненый – это я. Передовая – Москва, погода. Впрочем, думаю, когда такая погода, то Москва отходит в тыл…

Карлик стойко топает по бульвару, и хоть раз бы грохнулся!

Чтобы не сбежать, я тупо считаю паденья.

Она обронила где-то шапочку. Волосы выпорошены снегом. Вид восхитительно дикий, как у выкупанной в серебре лошади. Огромным влажным блеском мечутся крупные капли в серьгах.

Мы возвращаемся и, ползая, безнадежно ищем шапочку… Шапочка мне кажется потерявшимся снежным котенком, и я почему-то говорю ей об этом.

Вынимает руку по локоть в сугробе. Пальцем в перчатке сдвигает полоску снега с брови и отбрасывает волосы за спину. Смотрит.

Сначала была бессвязно пьяна и болтала без толку: банкет в «Национале», «Ахашени» и две бутылки «Брюта»; подруга взялась проводить, но куда-то пропала…

Поняла, что так не дойти, и замолчала. Инстинкт самосохранения подействовал, как нашатырь.

Внезапно мне становится страшно, и я боюсь идти дальше.

Она притворяется и снова врет: «Националь».

Вдруг запершило в горле от «Брюта», я вспомнил и «Ахашени» залпом, и полкило паюсной икры, обложенной светящимися лепестками лосося… Закружилась голова, и в четырнадцатый раз упал первым я, ее увлекая.

Бульвар, как кошмар, кончился, и минут двадцать мы препинаемся по переулкам и подворотням. Теперь карлик припустил вприпрыжку.

Мы снова что-то потеряли и снова плаваем в сугробе. Не нашли. В подворотне вроде как светает и нет ветра. Я уже встал и было хотел поднять, но, смеясь, потянула за рукав и поцеловала так, будто хотела пить.

Карлик рассердился, залопотал и бросил в нее варежкой. Она еще раз бессмысленно рассмеялась.

О, как мне впору пришелся этот поцелуй!

Ночь подалась вспять, налетели облака поющей серебряной пыли и окутали сиянием – голову, воздух.

И тут произошло непредвиденное. Поднявшись косо о стену сама, она задирает вдоль блеска чулок подол шубы и сосредоточенно усаживается на корточки.

Светит фонарь из глубокой подворотни.

Снегопад густо скрывает облак света.

Я вернулся. Она стояла, прислонившись к желтой стене. Карлик рыдал, уткнувшись в расстегнутую шубу. Она гладила больную дочь по голове и блаженно улыбалась.

Валялась варежка. Из кратерка в снегу шел легкий пар.

Мы обнялись втроем и больше не падали.

По дороге девочка куда-то исчезла. У самого дома она шнырнула за угол и более не являлась.

Мы входим в пылающий электричеством подъезд. Медная табличка размашистым курсивом сообщает, где мы.

Бездонной белизны потолок. Громадное, во всю стену, зеркало.

В нем консьержка, причитая о погоде, счищает с нас снег.

Странная длинная щетка похожа на горжетку.

Консьержка называет ее Натальей Сергеевной.

Я взглядываю в зеркало и в огромном кубе света никого не узнаю.

У лифта Наталья Сергеевна протягивает двадцать пять рублей за услугу.

Я отворачиваюсь, чтобы идти.

Тогда она втягивает меня внутрь и нажимает горящую кнопку 7-го этажа. Нажимая, она выключает мне сознание».

Катя, начиная дрожать, наскоро обтирается полотенцем, поверх махрового халата надевает два свитера, натягивает шерстяные носки, отыскивает на вешалке лыжную шапочку и тянет за собой на тахту из стенного шкафа плед. Еще через несколько страниц Стефанов заканчивает:

«Теперь – раз уж просили – почему я здесь.

Не беда, что мое объяснение покажется вам странным.

Плохо, если вы в нем ничего не поймете и решите, что старик спятил: тогда это будет только часть правды – если я и спятил, то очень давно.

Начну издалека – с самого начала. С начала, которое в моей истории, как «решка», кувыркнувшись через всю жизнь, упало в конце концов той же «решкой». Сейчас эта «решка», время от времени размышляя об «орле», сидит в 37-й палате и пишет разбор своего полета. Мне одновременно и жаль ее, и смешно.