Дом сестер
Шрифт:
«Это тоже жизнь, – подумала она, – в доме, вдали от города, с семьей…»
Но потом старшая дочь уезжает и присоединяется к воинствующим суфражисткам, что сегодня примерно соответствовало бы вступлению в террористическую организацию. Что еще ждало семью Грей? На пороге стояла Первая мировая война, а сын вступил в призывной возраст…
Она будет читать дальше. Она обязательно прочтет, что было дальше. Но сейчас должна что-то съесть. За последние часы Барбара просто-напросто забыла про голод, но он приходил в ее сознание все более настойчиво. Ее удивляло, что два дня голодания привели к такому ощущению слабости.
– Можно войти? – спросил голос за дверью. Это был Ральф. Он вошел, принеся с собой запах морозного воздуха. Его щеки раскраснелись от холода. – Завтрак готов, – сообщил он.
– Боже мой, – воскликнула Барбара с чувством вины. – А я все еще лежу в постели! Извини… – Она заметила, что его волосы были влажными. – Как погода?
– Идет снег. Я расчистил дорогу к сараю и принес дрова. Снег, похоже, не собирается прекращаться. – Он подошел ближе и осторожно дотронулся до ее подбородка. – Кровоподтек просто ужасный!
– Зеленый или синий?.. И боль тоже довольно сильная…
– Можно подумать, что ты принимала участие в боксерском поединке. Тебе надо было, наверное, сразу положить лед. Этого у нас, в конце концов, предостаточно!
Барбара спустила ноги с кровати.
– Я была слишком расстроена… Что у нас на завтрак?
– Чай сколько захочешь, – ответил Ральф лаконично, – половина яйца вкрутую и по куску хлеба для каждого. И тогда у нас останутся еще два яйца, два куска хлеба, немного масла и джема. А потом – всё.
– Во всяком случае, в этом году у нас не будет традиционной праздничной проблемы, – успокоила Барбара. – Нам не надо будет думать о том, как сбросить несколько фунтов, которые мы обычно наедаем за праздники.
– Мы вернемся стройными и закаленными, – добавил Ральф. – Голодание, уборка снега и колка дров не останутся без последствий.
Они оба несколько натужно рассмеялись, потом Ральф кивком указал на стопку листов на тумбочке Барбары.
– Ага, так ты действительно читаешь это?
– Да. Очень интересно. Эта Фрэнсис, чья фотография стоит на камине, была среди женщин, которые боролись за право голоса женщин в Англии.
– Да? Странно… – Как и многие мужчины, Ральф испытывал скрытую неприязнь к феминисткам, не будучи, в общем-то, противником их целей. – Так ты идешь завтракать?
Барбара влезла в халат.
– Можешь себе представить, что здесь когда-то жила семья из шести человек и горничная? – спросила она, спускаясь вслед за Ральфом вниз по лестнице. – Трое детей, родители, бабушка. И собака. Сад, должно быть, летом был великолепен… И когда-то все они были очень счастливы.
Ральф остановился и повернулся к ней. В сумеречном свете лестницы Барбара с трудом могла разглядеть его лицо, но тем более отчетливо уловила оттенок горечи в голосе мужа.
– Замечательно! – сказал он. – Это очень сильно напоминает мне мое представление о том, что для меня является понятием «счастье». У тебя это, правда, всегда вызывало полное непонимание и мгновенное неприятие. Но, к твоему собственному удивлению, ты, кажется, обнаружила, что это может иметь свою привлекательность…
Она ничего не ответила.
Позднее, после скудного завтрака, который скорее возбудил желудки, чем насытил их, Ральф сказал:
– Я считал, что это невозможно, но проклятая пурга, кажется, не закончится никогда. Если так будет продолжаться, то у нас возникнут серьезные проблемы.
– Ты имеешь в виду, с едой?
– Да. У нас есть немного лишь на завтрашнее утро. И это только в том случае, если мы сегодня больше ничего не будем есть, что довольно непросто. Потом мы сядем на мель.
Барбара кивнула. Впервые с тех пор, как они оказались здесь, у нее зародился страх. Она видела несметное количество падающего снега. Он будет идти дни, недели… Они с Ральфом усядутся в этой кухне перед чашками с кофе, а когда его запас закончится – перед чашками с чаем, и их мысли будут только о еде, и больше ни о чем на свете…
«Послушай, – приказала она себе, – не говори всякую чепуху!»
– Конечно, так быстро голодной смертью не умирают, – продолжал Ральф, – но это состояние вызывает дискомфорт, и у меня нет особого желания слишком долго терпеть его. – Он отодвинул свою тарелку, на которой лежала яичная скорлупа – жалкие остатки их убогой трапезы. – Это начинает действовать мне на нервы. Завтра мне исполняется сорок лет, и праздничная еда будет опять состоять из одного сваренного вкрутую яйца и куска хлеба… Ночью я уже видел сон с полными тарелками и кастрюлями!
Барбара подлила себе кофе.
– У меня все то же самое. Но, боюсь, мы мало что можем сделать.
– В подвале стоит пара лыж. На них я мог бы попробовать доехать до Дейл-Ли.
– Слишком опасно. Мы приехали сюда три дня назад в сумерках, было уже почти темно. Поэтому у нас есть только примерное представление, в каком направлении отсюда расположен Дейл-Ли, и даже здесь мы можем заплутать. Предположим, ты заблудишься. В такой холод и в такую пургу это может стоить тебе жизни!
– Я об этом подумал, Барбара. Конечно, существует риск, что деревню вообще не удастся найти. Но даже если здесь действительно уединенная местность, то ведь не всё полностью вымерло! Даже если заблудишься, все равно рано или поздно наткнешься на какую-нибудь ферму или жилой дом.
– Если не повезет, то, может, и нет.
– Мы все-таки в Уэнслидейле в Северном Йоркшире, – сказал Ральф, – а не в сибирских широтах, хотя сейчас это выглядит именно так. Не может быть, чтобы за все время пути в течение дня мне не встретился бы ни один человек.
– Тогда, по крайней мере, давай пойдем вместе, – предложила Барбара.
Ральф покачал головой.
– Там только одна пара лыж.
– Я нахожу эту идею не очень удачной. Но ты, кажется, настроен решительно…
Он потянулся через стол и взял ее руку. Этот жест был редким для них, и Барбара воспринимала его как своеобразную нежность.