Чтение онлайн

Уже грек прикончил всех семерых сыновей Ханны, как вдруг на сцену врывается бурей Иегуда Маккавей со своей гвардией, закутанной в простыни.

– В бой! – кричит он, размахивая копьем.

Иоанна облегченно вздыхает. Теперь злодей из злодеев будет наказан. Ах, как он размахивает копьем, как он рвется вперед. Иегуда Маккавей. С какой радостью прыгнула бы Иоанна на сцену, чтобы участвовать в бою! Уже копье Иегуды Маккавея касается грека, как вдруг на сцену снова врывается Нахман и разводит Маккавея и грека, и тем самым спасает злодею жизнь.

– Что здесь происходит? – орет режиссер. – Битва или балет сумасшедших? Возвращаемся к началу! Еще раз!

Жаль, что этот Нахман все время мешает. По мнению Иоанны бой выглядит отлично, и нет другого такого, как Иегуда Маккавей.

– Сначала! – кричит Нахман.

Отступая, Иегуда Маккавей натыкается на статую и проделывает в картоне копьем большую дыру. Тут же на сцену вскакивает парень в сером запятнанном красками халате, какой носят художники, и угрожает кистью Иегуде Маккавею.

– Слушай-ка, – выходит он из себя, – кто исправит ущерб, нанесенный тобой? Я занят по горло, а этот является и уничтожает чужой труд!

– Пусть так, – старается Иегуда Маккавей переорать художника, – каждому видно, что статуя выглядит, как горький пьяница.

– Что ты понимаешь в искусстве? – оскорбился художник.

– Таких знатоков искусства, как ты, я кладу в свой кармашек.

Мгновенно вспыхивает дискуссия. Все евреи, включая Хану и ее семерых сыновей, участвуют в споре. Нахман объявляет короткий перерыв, чтобы выразить свое мнение.

– Эй, Иоанна, погляди, кто стоит в дверях. Твой старший брат.

Иоанна нагибает голову, пытаясь спрятаться. Она не может сейчас уйти: еврей еще не убил злодея грека. Но в этот момент в зале вспыхивает свет, и ее торчащая коса выделяет ее среди множества голов.

– Пошли домой, Иоанна, час поздний.

– Нет. Не сейчас.

– Почему?

– Он еще не убил того.

– Кто кого?

– Иегуда Маккавей – грека. Гейнц берет Иоанну за руку, она вырывается.

– Я не пойду! Я не уйду отсюда сейчас!

– Но, Иоанна!

– Не шуми, – шепчет Саул, – все смотрят на тебя.

– Я не… Иегуда Маккавей собственной персоной спускается со сцены – спасать «двоюродную сестренку».

– С кем имею честь? – спрашивает он Гейнца.

– С братом Иоанны.

– Очень приятно. Я Джульетта – инструктор вашей сестры.

– Очень приятно, – говорит Гейнц, оглядывая с ног до головы инструктора в простыне, – но…час поздний. Я пришел забрать ее домой.

– А-а? Только это? Но вы не возражаете, чтобы она сюда вернулась?

– Боже упаси, – улыбается Гейнц, оглядывая украшенные стены, – вижу, что здесь очень весело. – И добавляет с усмешкой при виде снимков и надписей на иврите. – Вижу я, что вы из сторонников Палестины…

– Большие сторонники, – говорит Иегуда Маккавей, – и если есть у вас время послушать, то…

– Теперь нет, в другой раз, сестра мне уже расскажет. Где она?

Иоанна тем временем сбежала, обнаружила ивритские буквы на стенах, идет вдоль стен и читает: алеф…бейт… гимел… далет… Теперь она всей душой привязана к Движению. Может, это не к чести Движению, что язык Бога развешан здесь по стенам?

– Тебе пора идти домой, – касается ее косичек Иегуда Маккавей. – Ты вернешься к нам, не так ли?

– Конечно же, вернусь! – с удивлением в голосе говорит Иоанна. – Разве кто-нибудь сомневается в том, что я вернусь?

– Не забудь, Иоанна, прийти завтра на празднование Хануки. Приводи и своих родителей.

Иегуда Маккавей провожает ее к Гейнцу, ждущему в коридоре.

– До свидания, Иоанна!

– До свидания.

И она уже сходит по ступеням, зажимая пальцами нос.

– Было красиво?

– Было прекрасно!

Черный автомобиль отъезжает. Внезапно возникший сильный ветер, закручивает воронкой снег, рвет навесы и шатры, продавцы сворачивают свои товары. Газовые фонари гаснут один за другим, голоса замолкают. Усталые люди тянут по снегу ручные тележки, загруженные украшениями и предметами к празднику. Маленькая телега, запряженная в худую лошадку, ползет по коричневой жиже шоссе. Возница, охрипший от беспрерывного восхваления своих товаров, закутанный, на облучке, слабо помахивает кнутом. Рождественские базары закрываются. Город вновь одевается в рабочие одежды.

– Уже девять часов, – говорит Гейнц.

Иоанна извлекает из кармана пирог в виде сердца с портретом Иисуса посредине, отковыривает картинку, и запихивает пирог себе в рот.

– Ты знаешь, Гейнц…

– Что, Иоанна? – рассеянно спрашивает Гейнц.

– В этом году я не смогу быть ангелом в рождественском спектакле.

– Почему не сможешь?

– Я – еврейка. А Иисус нам принес одни беды. Я должна быть верной моему Богу и моему народу.

– Что ты несешь? Какие беды? И кем ты должна быть?

– Рождественским ангелом я больше не смогу быть. Будет шум завтра в школе, Гейнц, потому что я уже выучила наизусть роль, и она ужасно длинная. Но я не буду.

– Будешь, Иоанна, будешь, – уговаривает ее Гейнц – не поднимай шума в школе.

– Ты-то знаешь что-то о Хануке? А о Иегуде Маккавее?

Иоанна начинает подробно рассказывать то, что слышала от Джульетты и видела на сцене.

– Немногие стоят против злодеев, закованных в латы… – рассказывает Иоанна. Гейнц слышит, но почти не слушает. Фраза Эрвина преследует его все время: «Не надо быть мудрецом, чтобы увидеть то, что нарождается…»