Доленго
Шрифт:
– В Новопетровском я служил больше года.
– Вот оно как?
– удивился солдат.
– У меня там был друг, правда мы не виделись с ним никогда в жизни, но у нас есть общие друзья - ссыльные поляки... Сейчас он тянет солдатскую лямку в Уральске.
Теперь пришла пора удивиться Сераковскому. Смутная догадка мелькнула у него в голове.
– Друг, которого вы знаете по рассказам, кто же он?
– Едва ли вам что-либо скажет его имя, но мне оно дорого, и я назову его, чтобы и вы вместе со мной полюбили этого человека. Его зовут Сераковский...
– Боже милый! Но ведь Сераковский - это я!
– Вы?
– Солдат поднялся из-за стола и вытер усы. Лицо его осветила радостная улыбка.
– Тогда вы должны догадаться, что за казак перед вами, - продолжал он уже с некоторым задором.
– Догадываюсь...
– ответил Сераковский. Он тоже встал и сделал шаг к солдату.
– Я вижу перед собой, простите, я имею честь видеть перед собой Тараса Григорьевича Шевченко! Я не ошибся?
– Правильно, все правильно!
– Шевченко порывисто подошел к Зыгмунту и крепко обнял его.
– Вот где нам довелось свидеться.
– Мне о вас столько рассказывали и писали!
– сказал Сераковский.
– И мне о вас...
– И еще я знал вас по вашим замечательным вольнолюбивым стихам, которые довелось читать в списках в Петербурге.
– За что вам низкий поклон и великое спасибо.
Унтер-офицер, сидевший рядом, с явным любопытством следил за разговором. Он знал, что везет политического преступника, осужденного самим царем, вольнодумца и стихотворца, как говорили, сочинившего на государя пасквиль, но что стихи Шевченко "замечательные" и "вольнолюбивые" - это было для него неожиданностью.
– За что же вы в Новопетровское?
– спросил Сераковский.
– Нарушил высочайшую волю - не писать и не рисовать. Рисовал и писал открыто, так сказать, с дозволения начальства, самого генерал-губернатора. Ну, а какая-то тварюга донесла в Петербург. Обыск... тюрьма, - Шевченко устало махнул рукой.
– А ну его к бису, тяжко рассказывать.
– Но стихи-то после обыска уцелели?
– Я их заранее припрятал.
– Шевченко похлопал себя ладонью по высокому лбу.
– Вот сюда.
– Надежное место... Прочтите что-нибудь, Тарас Григорьевич... Или это неудобно?
– Зыгмунт скосил глаза в сторону унтер-офицера.
– Нет, ничего, Петр Иванович хлопец покладистый, мы с ним подружились. От самого Орска вместе едем.
– Шевченко задумался.
– Что вам почитать, мий любый друже? Мабуть, ось це?..
Ще як були ми козаками,
А унiї не чуть було,
Отам-то весело жилось!
Братались з вольними ляхами,
Пишались вольними стенами,
В садах кохалися, нвiли,
Неначе лiлiї, дiвчата.
Пишалася синами мати,
Синами вольними... Росли,
Росли сини i веселили
Старiї скорбнiї лiта...
Аж поки iменем Христа
Прийшли ксьондзи i запалили
Наш тихий рай. I розлили
Широко море сльоз i кровi,
А сирот iменем Христовим
Замордували, розп'яли...
Сераковский слушал, низко наклонив голову. Шевченко начал спокойно, но последние строчки произнес громко и гневно. Тихо скрипнула дверь, это хозяйка внесла самовар, поставила его на стол, но сама не ушла, а стала, прислонясь к стене.
Отак-то, ляше, друже-брате!
Неситiї ксьондзи, магнати
Нас порiзнили, розвели,
А ми б i досi так жили.
Подай же руку козаковi
I серпе чистее подай!
I знову iменем Христовим
Возобновим наш тихий рай.
Сераковский долго не мог сказать ни слова. Стихи Шевченко его поразили - и не столько своей напевностью, мастерством исполнения, а именно мыслью, которая была созвучна его мысли, Зыгмунта Сераковского! Последнее время он все чаще задумывался над трагической судьбой Польши и ее былыми кровопролитными войнами с Запорожской Сечью, войнами, которые в детстве и юности казались справедливыми и окутанными романтикой подвига. Но теперь, вдали от родины, они виделись ему иначе, так, как видел их Шевченко. Может быть, кто-либо из его польского студенческого кружка назвал бы эти мысли крамольными и недостойными поляка, может быть. Но сейчас, когда в одной с ним роте, на одной с ним каторге были и поляк, и украинец, и русский, когда в строю он чувствовал плечо то одного, то другого, то третьего, разве мог он думать, как прежде?!
– Надеюсь, я не оскорбил этим стихом ваши патриотические чувства? спросил Шевченко, глядя в глаза Зыгмунту.
– Что вы... Я согласен с вами, я совершенно согласен с вами!
– Рад, вдвойне рад - за себя и за вас... Вот помню, с милого детства помню я кобзаря... Сидит он слепой с хлопчиком зрячим под тыном в тенечку и поет думу, как бились с ляхом казаки. Хорошо поет, а слушать больно. Зачем бились? И скажешь сам себе: слава богу, что то печальное время миновало, слава богу, что живут в мире одной матери дети - славяне... А кобзарь поет, поет. Ну что же, пускай поет, подумаешь ты. Надо, чтобы сыны и внуки знали, что заблуждались их отцы, пускай братаются снова со своими былыми ворогами.
Несколько раз станционный смотритель порывался сказать, что лошади поданы, однако не решался, видя, как хорошо разговаривают между собой два солдата. Наконец он не выдержал и вошел в комнату.
– Все Давно готово, господа, - сказал он.
– И на Уральск, и на Оренбург.
– Уже?
– печально воскликнул Сераковский.
– В Уральске, между прочим, Плещеев.
– Страдалец...
– Шевченко вздохнул.
– Очень хочу повидать его.
– В Уральске, Тарас Григорьевич, денек, а то и два пробудем, впервые за все это время подал голос унтер-офицер.
– Повидаете своего соизгнанника. И что у вас у всех за притяжение такое друг к дружке? И в глаза не видели и знать не знаете, а тянет вас как магнитом. Позавидуешь, ей-богу!
– Настоящих друзей, Петр Иванович, в беде находишь чаще, чем в радости и веселий.
– Все сроки нарушены, господа хорошие... Прошу!
– напомнил смотритель.
Шевченко и Сераковский обнялись.
– Доведется ли свидеться?
– спросил Шевченко.
– Доведется, Тарас Григорьевич! В Оренбурге, а то и в самой столице! И скоро!
Шевченко грустно улыбнулся.
К Оренбургу Сераковский подъезжал уж под вечер, на пятые сутки пути. В нескольких верстах от города надо было переправляться на пароме через вздувшуюся от дождей речку, но паром стоял на той, противоположной стороне, и унылый возница, придержав усталых лошадей, не торопился продолжал с равнодушным видом сидеть на облучке. Сераковский, напротив, нервничал, ему не хотелось задерживаться так близко от цели - уже видны были колокольни Оренбурга.