Чтение онлайн

— Гляди, как запаслись святые отцы, — сокрушался Паоло. — Мы не сможем взять и десятой доли.

Осмотрев склады францисканцев, Дольчино приказал созвать жителей окрестных селений. Вскоре у ворот монастыря стали собираться крестьяне. Они прятали за спины принесённые мешки.

Заметив их, Дольчино вышел навстречу.

— Братья и сёстры, — обратился он к пришедшим, — здесь, за монастырскими стенами, лежит хлеб, собранный вашими руками, в погребах — вино из вашего винограда. Всё это отняли у вас обманом и насилием. Сколько труда вложили вы в землю, чтобы взрастить посеянное. И вот теперь, когда всевышний послал урожай, всем завладели те, кто не притронулся ни к заступу, ни к сохе. Вам опять приходится терпеть голод. И так из года в год. Вы с утра до вечера гнёте спину, чтобы кормить бездельников, а дети ваши сидят без хлеба. Пришло время покончить со злом! Господь призывает начать новую жизнь. Не слушайте продажных церковников! Не давайте сеньорам грабить себя!

Последние слова проповедника потонули в восторженном гуле. Дольчино показал рукой на распахнутые ворота:

— Идите, братья, и берите то, что по справедливости должно быть вашим.

Он пошёл вперёд, и толпа двинулась за ним. Запертые в часовне монахи, заслышав шум у хранилищ, принялись отчаянно колотить в дверь.

— Побойтесь бога, грабители!.. Пусть отсохнут ваши нечестивые руки!..

— Пусть отсохнут ваши длинные языки, иуды! — неслось в ответ.

Многие крестьяне примкнули к восставшим. Им выдали оружие, отнятое накануне у латников. Когда склады опустели, Дольчино приказал выступать.

… К вечеру после трудного перехода отряд добрался до небольшого горного плато на правом берегу Сезии. С одного конца высились почти неприступные скалы. С другой стороны крутые пропасти и колючий кустарник прикрывали доступ к этому глухому убежищу.

Братья принялись рассёдлывать лошадей, собирать хворост, готовиться к ночлегу. На поляне возле небольшого родника запылали огни. Вокруг быстро сгущались сумерки. В лёгком запахе засыхающих трав чувствовалось дыхание осени. На севере над невидимой громадой Альп зажглись первые звёзды. У одного из костров кто-то запел апостольский псалом. Несколько голосов подхватили.

Прислушиваясь, Маргарита опустилась на траву рядом с Дольчино.

— Когда я слышу, как братья поют, вознося к господу молитвы, я всегда вспоминаю прошлое, — тихо сказала она. — С тех пор как мы вместе, всё вокруг изменилось… До встречи с тобой я не знала голода, лишений и тем не менее жить было в тягость. Теперь мне хорошо знакомо то и другое, а жизнь кажется прекрасной.

— Значит, глаза твои открылись для правды, а сердце — для любви. — Дольчино провёл рукой по её волосам.

— Здесь отличное место для лагеря, — заглядывая на дно глубокого обрыва, задумчиво произнесла Маргарита. — Но мне страшно представить себе жизнь среди диких, пустынных скал. Даже зверю нелегко найти тут пристанище.

— Мужество и заключается в том, чтобы не бояться трудного.

— За себя я не боюсь. А как не тревожиться, если беда угрожает тем, кого любишь, без кого не мыслишь ни жизни, ни счастья?

— Люди не всегда в силах изменить ход событий, но они должны храбро встречать и стойко переносить беды.

— И всё же, Дольчи, порой я думаю, что правда слишком жестока к своим защитникам. Ведь ради неё многим из нас придётся отказаться от радостей любви, от детей и даже самой жизни. — Она прижалась щекой к его руке и чуть слышно добавила: — А мне так хочется жить, быть матерью твоего ребёнка, иметь то, что люди называют счастьем…

— Отбрось сомнения, Марго, правда ко всем одинаково добра! Каждый, в ком теплится хоть крупица любви, получит свою долю счастья. — Дольчино ласково посмотрел ей в глаза. — Только доля эта будет разная. У кого любви хватает лишь для себя, тому и счастье на одного — маленькое, как свечной огарок. У других любви побольше, хватает на семью и родню, им и счастье побольше — вроде монастырской лампады, что освещает тесную келью. Но есть иная, по-настоящему великая любовь, она выходит далеко за пределы личного и способна объять весь божий мир. И для тех, чьё сердце способно вместить ту любовь, счастье сияет ярче солнца.

— Но скажи, любимый, неужели тебя никогда не волнует мысль о смерти?

— Волнует? Раз это неизбежно, к чему волноваться! Мы идём туда, куда всё идёт. Так было с теми, кто жил до нас, так будет и с теми, кто появится на свет после.

— И тебе не жаль будет расстаться с жизнью? Не хотелось бы продлить её подольше?

— Когда настанет мой час, я встречу его спокойно. Долголетие не в том, чтобы жить много. Иной прозябает до ста лет и не сделает ничего достойного. Важно не то, сколько человек живёт, а сколько он живёт как человек.

— В последние дни, — продолжала Маргарита, — я часто задумываюсь над тем, что предсказывал Сегарелли в своих проповедях. Трудно даже себе представить, какой станет земля, когда люди-перестанут грабить друг друга. Навсегда исчезнут войны, голод, болезни. Всякий сможет заниматься любимым делом. Вот заглянуть бы вперёд, хоть на миг увидеть грядущее. Как по-твоему, скоро ли наступит царство справедливости?

— Чтобы смотреть в будущее, надо постичь прошлое и настоящее, — улыбнулся Дольчино. — Не знаю, когда это будет, только то время придёт тем скорее, чем смелее мы будем драться за него.

Они замолчали и долго сидели неподвижно, прислушиваясь к песне. Полные страсти и силы слова невольно захватывали и уносили в звёздную даль к тому, чьим именем они взялись переделать мир.

Прошло две недели. Под скалой, у родника, возник лагерь. Там, где недавно бродили дикие козы и летали горные орлы, появились десятки хижин. Вольная апостольская коммуна быстро росла. По вечерам Дольчино рассылал по округе проповедников. И каждый день отовсюду к ним стекался народ. Приходили беглые крестьяне, слуги местных сеньоров, нищие и даже разбойники. Здесь, на горе, все были равны, всё было общим, и люди, никогда раньше не знавшие друг друга, становились братьями.

Однажды из соседнего селения Гаттинара явилась большая группа крестьян. К Дольчино подошёл невысокий старик с седой бородой до пояса.

— Просим помощи и защиты, — поклонившись, сказал бородач. — Уже два дня в деревне стоят сборщики податей. Они обобрали почти каждый двор. Завтра верчельцы собираются вернуться в город. Если дать им увезти последний хлеб, наши семьи зимой погибнут. Вот мы и решили звать вас к себе в Гаттинару.

Вождь апостолов долго стоял в раздумье. Наконец он обратился к крестьянам: