Чтение онлайн

— Ты говорила, пять пунктов, — напоминаю, поскольку она опять увлеченно пробует содержимое сковородки.

— Продолжаю. Третье, не давать ему отставать в школе. В идеале, вообще делать с ним уроки. У него один шанс в жизни — выучиться. Нельзя дать этому шансу протухнуть.

— Сделай паузу, — понимаю, что забуду, потому быстро всё записываю. — Продолжай.

— Четвертое как часть второго. Его гардероб, карманные деньги и варианты досуга в выходные, когда мать пьяна, должны быть качественными и полноценными. И пятое. Он должен знать, что его любит кто-то из тех, кого он уважает и ценит. Мать на такой объект обожания не канает, сразу говорю.

Лена резко подхватывает сковородку с плиты, ставит её на стол и продолжает:

— Так, кажется не передержала… Мелкий, я уже вижу по глазам твой немой вопрос. Который ты стесняешься задать мне под руку. Потянем.

— ??? — только поднимаю брови в так и не высказанном вопросе.

— Говорю, взять его на буксир, именно сейчас, потянем. Для начала, выясняй насчёт бокса. Не буду в деталях, но тут все элементы ключевые. Бокс — чуть не главный. Учитывая конкретную клиническую картину.

Дальше Лена отвозит меня в КЛИНИКУ, берёт телефон Тимура и обещает ближайший час уделить ему.

После КЛИНИКИ она ждёт меня на улице. Прогноз по матери Тимура, к сожалению, оправдался.

— Ты знаешь, пацан и правда прикольный. Общительный, не озлобленный, просто приятно работать, — удивленно рассказывает Лена.

— А ты с ним сейчас была?

— Ну да. Позвонила им, мать бухая. Я заехала. Тимуру сказала, что от тебя. Пошли вдвоём гулять, покормили его в ЛАГМАНе. Потом смотались быстро на Гагарина форму школьную купили, она в багажнике. Отдадим ему лично тридцать первого, чтоб мать не пропила… Потом на аттракционы в ПАРК ГОРЬКОГО. Заодно с ним поработала. Всё равно тебя ждать, заняться нечем.

— И что скажешь?

— Да он здоровее нас… Психически. Не знаю, где выдают такой шикарный ресурс психики.

— Лен, как я тобой иногда горжусь, — наклоняюсь над коробкой передач и целую её в висок.

— Да ладно, подумаешь, — жмурится Лена. — Хотя да. Говори, хи-хи. А если серьёзно, материнский инстинкт, Мелкий. К тому же, мы с тобой, видимо, действительно неплохая пара. Всё то, что ты начинаешь считать своим, для меня тоже становится не чужим. Вот твою эту Ануш я как-то не смогла принять. А Тимкой займёмся. По мере сил.

…

Вечером Сергеевич говорит, что Тимура примут в детскую группу, но только с третьего сентября. Платить ничего не надо.

— Это только для него или в принципе? — интересуюсь за шахматами после тренировки.

— Для всех. Кому нет двенадцати. — чётко отвечает Сергеевич. — Лично я ещё рос в те времена, когда платного спорта не было. Все секции были бесплатными. Чемпионы в секции есть, деньги тоже. Драть с малолеток для выживания пока не нужно. С теми, кто до двенадцати, работаем бесплатно. Да и время для остальных неудобное — обед.

…

Следующие дни сливаются в сплошную карусель, прежде всего из-за Анны. До первого сентября стремимся успеть как можно больше: у неё контрольное обследование перед запланированной операцией. Котлинский говорит, анализ не должен оставлять сомнений, что процесс «повёрнут вспять», чтоб операция была отменена.

Потому выкладываемся по полной.

Я — занимаясь только ею с девяти до обеда. Она — терпеливо вынося разные комбинации расстановки игл, многочасовое лежание в одном положении, монотонный и болезненный характер процедур.

«Сустав» за это время «встал на ноги», передал через Котлинского «благодарность» в размере трети моей месячной зарплаты и укатил, как говорит Котлинский, куда-то в Юго-Восточную Азию отдыхать душой и телом.

А потом настаёт первое сентября. Анна идёт сдавать анализы, результаты которых через пару дней скажут, к чему мы пришли за этот месяц.

А мне пора в школу.

…

Первого сентября, когда я прихожу в школу, вахтёр на входе меня сразу разворачивает на школьный двор, который у нас за школой.

Вместо оговоренного начала уроков, на школьном дворе застаю практически всю школу, по крайней мере, старшие её классы (с младшими я особо не знаком по понятным причинам), слоняющимися в ожидании не понятно чего.

После получаса стояния на улице, к микрофону, установленному в центре школьного двора, подходит завуч по воспитательной работе, женщина средних лет с усталыми, не смотря на первый день занятий, глазами, и объявляет:

— Пожалуйста, сохраняем спокойствие! Уже не жарко! Никто никуда не расходится!

Не знаю, кому тут не жарко. Лично мне, при плюс тридцать, да ещё под солнцем, жарко даже в белой рубашке с коротким рукавом. На которую, по просьбе Лены (не смог отказать — теперь жалею), надел пиджак, составляющий костюмную пару с этими брюками.

Ловлю парня из параллельного класса, поскольку никого из своих почему-то не вижу:

— Дёма, ты не знаешь, это надолго? И где все наши?

— Из ваших ещё вообще никого не видел. Наверное, кто-то в курсе был, что Торжественную Линейку задержат, — отвечает Дёма, — и всех ваших предупредил. Насчёт надолго ли — ещё полчаса как минимум, трибуну же не установили.

Я почему-то не состою ни в одном классном либо школьном чате, надо потом будет выяснить, как так. И в моём профиле в соцсетях также нет в друзьях никого из моего класса или школы. Интересно, почему?

От нечего делать, иду слоняться по школьному двору. Забредаю за трансформаторную будку, за которой вижу группу тех, кто учится на год старше, оживлённо что-то обсуждающую. В центре внимания — троица Серый, Сява и Белый.

— Не надо нас подставлять, — очень недовольно говорит троице парень в очках, имени которого я не знаю, но смутно помню в лицо. — За жопу вас возьмут по-любому, а санкции лягут на весь класс. Вам похуй, а у меня грант. Если мне резанут грант — получается, я из-за вашей наркоты из лицея вылетаю.