Дочь
Шрифт:
Здесь так уютно, что не хочется уходить.
Мы уехали обратно в Токио опять через Одавару. По дороге на станцию остановились около большого буддийского храма. К нему вела высокая, усыпанная разноцветными листьями осыпавшихся кленов широкая лестница.
Храм был закрыт. Под ступеньками, ведущими в него, толстый канат. Екой-сан хлопнул в ладоши, призывая, по буддийскому обычаю, Бога, дернул за канат. Колокол загудел, и мне представилось, как по ночам Екой-сан сидит один и прислушивается к этому бархатному, поющему звуку.
На верхней площадке статуя мальчика-подростка с вязанкой хвороста за спиной. На коленях у него заплатки, волосы заколоты на макушке, как носили раньше.
– Это Никомия, - сказал Екой-сан, - святой, он жил сравнительно недавно, учил людей простоте и бережливости - японский Толстой.
Перед самым отъездом в Америку нам пришлось еще раз побывать в доме Екой-сан в Одаваре. Мы были у него недолго, обедали. Это был, как Екой-сан выразился, прощальный обед. В главной комнате на почетном месте висело уже другое какемоно, на котором была написана танка, взятая из знаменитого буддийского храма в Камакура. Эта танка говорила о любви и почитании родителей.
Милые мои! Какая плохая я девочка!
Играя на склоне горы с цветами,
Все это время я провела с другим,
Забыв о том, как дома беспокоятся мои родители!
Екой-сан придавал особое значение этому стихотворению.
– Пусть Толстая-сан уедет далеко-далеко, - говорил он.
– Но она все равно никогда не забудет своих родителей, свою родину. Придет время, что она вернется в свою родную страну так же, как поспешила вернуться к своим родителям маленькая девочка, поняв, что главная радость - это родной дом.
Токутоми-сан
"...Был бы очень благодарен, если бы Вы разъяснили мне ваши религиозные взгляды.
Под религиозными взглядами я разумею ответ на основной и самый важный для человека вопрос: каков смысл той жизни, которую должен прожить человек.
...Сердечно благодарю за ваше письмо, за книги и за ваши добрые ко мне чувства. Передайте, пожалуйста, мой привет вашей жене и попросите ее, если это не слишком смело с моей стороны, написать мне, если это возможно, в нескольких словах ее религиозные верования: ради чего она живет и каков главный закон ее жизни, тот закон, в жертву которому должны быть принесены все человеческие законы и желания.
Ваш друг Лев Толстой".
Так писал в 1906 году мой отец известному в Японии писателю Токутоми Рока. А вскоре после этого Токутоми приехал, взволновав моего отца своим приездом, так как отец в то время, интересуясь вопросами религии, интересовался и религией китайцев и японцев, считая, что в основе религия одна у всех народов и что толкователи ее - Христос, Магомет, Будда, Конфуций и др.
Приехал автомобиль. Молодой человек, скорее похожий на испанца, чем на японца, Хори-сан, приехал за нами. Он говорит по-английски. Час езды. Последние четверть часа мы едем мимо прекрасных садов, бамбуковых рощ, рисовых полей...
Хори-сан показал на горы. "Фузияма". Но ее не видно, она в облаках. День ясный, но холодный. "Сегодня был сильный мороз, многое погибло", - сказал Хори-сан. Автомобиль кружится, наконец заворачивает на узенькую-узенькую дорожку и останавливается, ему приходится пятиться назад, чтобы проехать.
"Приехали". Несколько женщин бросаются нас встречать, среди них маленькая, пожилая, в темном, не то сером, не то коричневом, кимоно. Она берет за обе руки, крепко жмет, прижимает к своему сердцу и ласково смотрит... Это Токутоми-сан, вдова писателя.
"Спасибо, - говорит она по-английски, - спасибо, что приехали, я так рада".
Я чувствую, что это не фраза, она рада, и все лицо ее светится радостью.
Входим в дом, снимаем башмаки. Но дом обставлен по-европейски. В гостиной кресла, стулья, не то диван, не то постель. На стенах портреты Токутоми с женой. На стене тушью надпись, сделанная самим Токутоми-сан: "Стремись всегда вперед". Разговор труден, потому что Токутоми-сан плохо говорит по-английски, и легок, потому что мне кажется, что она близкая и что я ее всегда знала.
После чая мы выходим в садик. Пригревает солнце, со всех сторон свисают огненно-красные ветки клена, тянутся высокие серовато-зеленые стройные сосны с обрубленными макушками, вьются голые стволы глициний...
– Токутоми-сан хочет вам сказать многое, - сказал Хори-сан.
– Она хочет, чтобы ее сердце говорило с вашим. Но она не может говорить по-английски, а переводить то, что ей хочется сказать, - нельзя.
Наконец, подумавши, она сказала:
– Мой муж и я любили вашего отца так, как будто он был наш отец...
Она принесла письмо, которое Токутоми писал после смерти отца моей матери, но не послал. Это было уже во время революции, и он не знал, дойдет ли оно. В нем Токутоми писал о своем желании приехать в Ясную Поляну и, слившись сердцами со всеми теми, кто близок был Толстому, поклониться его могиле... Он скорбит о войне, которую пришлось пережить России, и о гражданской войне, но он считает, что Россия приближается к лучшим дням...
Перед обедом Токутоми-сан читает молитву. Обед полуяпонский-полуевропейский. Японский суп, рис, великолепная индейка. Но всех нас особенно поразили апельсины величиной в мою голову. После обеда Токутоми-сан повела нас гулять, показала крестьянское хозяйство - молотьба риса цепами, как у нас. В поле молоденькая японка вяжет снопы, тоже как рожь. Встречается компания студенток-медичек. Они все молодые, у нас в России сейчас нет таких чистых, детских лиц. Они смеются, когда им говорят, что я дочь Толстого. Мы говорим им приветствие по-японски и хохочем все, потом вместе снимаемся.
Идем обратно. Я рассказываю Токутоми-сан про Ясную Поляну, почему уехала, как там жилось, она тихо плачет... потом берет мою руку в свою холодную маленькую руку и крепко жмет.
Я чувствую, что эта маленькая женщина, с которой мы не можем объясниться, близка мне. Она не выпускает моей руки, и так мы движемся обратно.
В саду могила Токутоми, она напомнила мне могилу отца, так же просто и хорошо, стоят цветы, которые, вероятно, ежедневно сменяются.
Чайная церемония происходит в маленькой комнатке вроде беседки. Сидим по-японски на полу. Молодая японочка очень долго заваривает чай, каждое движение размеренно, плавно, немного жеманно.