Чтение онлайн

– Что же вы раньше не сказали? Ваша фамилия?
– обратилась она ко мне.

– Толстая.

– А! Я потом зайду к вам.

Инспекция ушла в сопровождении следовавшей по пятам свиты, а я пошла в контору, где мне было поручено организовать перепись заключенных.

Мы еще не успели наладить работу, как в контору вошла комиссия. С тем же деловым, важным видом маленькое существо продолжало расспрашивать о порядках в лагере - и вдруг величественно, отчего я опять чуть не расхохоталась, махнула крошечной ручкой по направлению к своей свите.

– Прошу вас, товарищи, выйти, - сказала она, - я желаю наедине побеседовать с заключенными.

Почтительно склонившись, комендант, а за ним помощники вышли из комнаты.

– Ну-с, товарищи, - сказала она, когда в конторе остались одни заключенные, - я, - и она ткнула себя в красную сатиновую грудь указательным пальцем, - представитель рабоче-крестьянской инспекции, с одной стороны, с другой - я - член женотдела. Товарищи! Наше рабоче-крестьянское правительство очень озабочено тем, чтобы граждане рабочие, крестьяне, вообще, так сказать, трудящиеся, заблудившиеся еще, вероятно, под гнетом буржуазного правительства, просвещались бы в духе социализма. Товарищи! Вы все должны идти с нами в ногу. Все должны помогать делу советского строительства. Каждый из вас должен, выйдя на свободу, постараться стать в ряды пролетариата, борющегося за свободу трудящихся. Кто здесь в лагере занимается просвещением?

Молчание.

– Кто работает с неграмотными?

– Я.

– Товарищ Толстая?

– Да.

– А как вы ведете партийную работу?

– Никак.

– Почему?

– Не сочувствую.

– Вот как. Это интересно. Но мы с вами побеседуем после. А теперь, товарищи, я прошу вас просто рассказать, как вы здесь живете. Хорошо ли вас питают? Получаете ли вы казенную одежду, достаточно ли дров?

Заключенные молчали.

– Товарищи, я вас спрашиваю: никто не жалуется на питание? на плохое обращение начальства?

Зло меня взяло.

– К чему эти вопросы?
– не выдержала я.
– Неужели вы не понимаете, что заключенные молчат совсем не потому, что жаловаться не на что, а потому, что скажи кто-нибудь слово: или в карцере заморозят, на работах замучают, или подведут под такую статью, что и в живых не останешься.

– Товарищи!
– воскликнула она снова.
– Товарищ Толстая ошибается. Я отвечаю за вас, я, - и маленький указательный палец опять воткнулся в сатиновую рубаху, - говорите. Не бойтесь.

Заключенные молчали.

– Ну!..

– Как мы будем говорить, когда мы не знаем, что нам полагается, - сказала я, - дают нам суп из мороженых картофельных очисток, хлеба не хватает, одежду предлагают старую, грязную... А разве мы знаем, что нам полагается?

– Это правда?
– обратилась инспекторша к заключенным.

– Чего там... конечно, правильно, - послышались голоса, - масла сполна не получаем, в карцер за каждый пустяк сажают... сахара тоже недовес.

– Так. Так. Что же вы молчали, товарищи? А? Несознательность. Да.

Ревизия кончилась, инспекторша уехала. Заключенные трепетали.

Несколько дней подряд приезжали какие-то люди, ходили на кухню, расспрашивали, что-то писали. Раза два появилась маленькая коммунистка в той же кожаной куртке, с кожаной фуражкой на голове. И каждый раз неизменно она заходила в нашу камеру.

– Товарищ Толстая!
– сказала она мне однажды.
– Хотите пойти в театр? Я скажу коменданту, чтобы он вас отпустил.

– Нет.

– Почему?

– Не пойду, и только.

Иногда она пробовала говорить со мной на политические темы. Говорила она заученные фразы о советском рае, о развивающемся сознании пролетариата, о грядущей мировой революции. Мне было скучно, большей частью я молчала. Она радовалась, когда я не сдерживалась и отвечала.

Я посоветовала Дуне подать коммунистке прошение об освобождении. Жалко было глядеть на это несчастное, безобидное, кроткое создание, томящееся неизвестно за что. Прошение написали, переписали, Дуня поставила крестик вместо подписи, кто-то за нее расписался, и стали ждать коммунистку.

Через несколько дней она пришла.

– За что арестована?
– спросила она, пробежав прошение глазами.

– Да хиба ж я знаю? Арестовали за что-то.

– Ну, ладно, давай, товарищ Дуня, твое прошение. Посмотрим, что можно будет сделать.

– Спасибо, милая барышня.

– Я не барышня, а товарищ. Вы, товарищ Дуня, в школу ходите?

– Хожу.

– Ну и прекрасно. Выйдете из школы грамотной сознательной гражданкой. Может быть, еще будете вместе с нами бороться за рабоче-крестьянскую власть, комиссаром будете...

Дуня смотрела на нее непонимающими наивными серыми глазами, но улыбалась, она была рада, что коммунистка взяла прошение.

– Такие у власти не бывают, - сказала я.

– Почему же это?
– обратилась ко мне коммунистка, как всегда жадная до споров.

– Честна слишком.

– То есть что вы хотите этим сказать?

– Ничего. Таким, как Дуня, место теперь в тюрьмах, в лагерях. У власти товарищи, гвардейские солдаты, с отстреленными указательными пальцами, грабители...

– Продолжайте, пожалуйста.

– ...грабители русской исконной старины.

Я вышла в соседнюю комнату, прикрыла дверь и быстро из-под изразца вытащила крест.

– Вот они, ваши честные работники из рядов пролетариата!
– сказала я, бросая на стол лоскутик с крестом.
– Вы когда-нибудь видели архиерейские одежды? Вот из этого комендант шьет платья своим женам, ограбляя монастырскую ризницу... Грабит заключенных, морит голодом, истязает...

Она слушала меня, широко раскрыв глаза, и вдруг вскочила:

– Дайте сюда.