Чтение онлайн

Два солдата стояли у двери в квартиру. Мы прошли через первую комнату, куда проникло несколько любопытных, в мрачное, с окнами во двор, помещение, где набирали и фальцевали газету.

— Прямо, прямо, — сказал Дантон, — здесь владения начальника типографии и рабочих.

Оттуда мы прошли в маленькую гостиную, не только очень чистенькую, но очень уютную, что нас весьма удивило в жилище Марата. Правда, эта гостиная была не ж и — л ищем Марата, ведь у Марата не было ничего своего, — эта гостиная принадлежала бедному созданию, которое приютило его. Этот черный, кровожадный человек, этот мрачный буревестник, который только и делал, что драл глотку, на все лады призывая смерть на головы врагов, — так вот, Бог столь милостив и природа столь щедра, что этот человек нашел женщину, которая его полюбила.

Это она распахнула окно и стала выкрикивать проклятия его убийце.

Марата еще не перенесли в гостиную.

В гостиной собрались друзья дома, мастера-типографы: наборщики, фальцовщицы — рабочие, жившие за счет этого труженика, еще более бедного, чем они.

Наконец мы вошли в маленькую темную комнатку; ее освещали только две свечи да слабый свет уходящего дня, просачивающийся в окно.

Едва мы появились на пороге — Дантон, чья могучая фигура возвышалась надо всем вокруг, и я, опирающаяся на его руку, — старуха бросилась к нам, растопырив пальцы, словно хотела расцарапать мне лицо.

— Женщина, снова женщина! — завопила она. — Вдобавок молодая и хорошенькая! Вон отсюда, вам здесь не место, дура набитая!

Я хотела убежать, но Дантон удержал меня.

Потом он отстранил эту фурию, которая, уже давно предчувствовала, что смерть подкарауливает Марата, и никак не хотела впускать Шарлотту Корде, и сказал:

— Я Дантон.

— А, вы Дантон, — сказала Катрин, — и вы пришли посмотреть, не так ли? Понимаю, понимаю, труп врага всегда хорошо пахнет.

Она отошла и с сокрушенным видом села в углу.

И тут моим глазам открылось ужасное зрелище.

За маленьким столиком, стоявшим слева у изголовья ванны, сидел секретарь суда и под диктовку полицейского комиссара писал протокол допроса.

В изголовье ванны стояла красивая девушка лет двадцати четырех-двадцати пяти, с прекрасными волосами, стянутыми зеленой лентой, в чепце, который носят жительницы Кальвадоса; несмотря на страшную жару, несмотря на борьбу, которую она только что выдержала, она была в плотном шелковом платке, концы которого скрещивались на груди и были крепко завязаны сзади на талии; на белом платье ее алела струйка крови. Два солдата держали ее за руки, вполголоса осыпая оскорблениями и угрозами; она слушала их спокойно, на щеках ее играл румянец, на губах застыла довольная улыбка; она выглядела счастливой женщиной, а никак не великомученицей.

Это и была убийца — Шарлотта Корде.

У ее ног, в ванне, лежал отвратительный труп.

Вода в ванне стала кроваво-красного цвета; Марат, полуприкрытый грязной простыней, с запрокинутой головой, повязанной засаленным полотенцем, с искривленным больше обычного ртом, лежал, свесив руку за край ванны; тщедушный, с желтой кожей, он казался одним из безымянных чудовищ, которых показывают фокусники на ярмарках.

— Ну как? — шепотом спросил меня Дантон.

— Тише! — ответила я. — Слушайте. Секретарь суда спрашивал девушку:

— Вы признаете себя виновной в смерти Жана Поля Марата?

— Да, — отвечала девушка твердым, звонким, почти детским голосом.

— Кто внушил вам ненависть, которая толкнула вас на страшное злодеяние?

— Никто. Мне не нужна была чужая ненависть, у меня было довольно своей.

— Вас, наверно, кто-то надоумил?

Шарлотта спокойно покачала головой и с улыбкой сказала:

— Человек плохо исполняет то, что не сам задумал.

— За что вы ненавидели гражданина Марата?

— За его преступления.

— Что вы называете его преступлениями?

— Раны Франции.

— На что вы надеялись, убивая его?

— Вернуть мир и покой моей родине.

— Вы думаете, что убили всех Маратов?

— Раз этот мертв, может быть, другие испугаются.

— Когда вы решили убить Марата?

— Тридцать первого мая.

— Расскажите нам об обстоятельствах, которые предшествовали убийству.

— Сегодня, проходя через Пале-Рояль, я увидела ножовщика и купила новый нож с рукояткой из черного дерева.

— Сколько вы за него заплатили?

— Два франка.

— Что вы сделали потом?

— Я спрятала его на груди, села в карету на улице Богоматери Побед и приехала сюда.

— Продолжайте.

— Эта женщина не хотела меня впускать.

— Нет, не так, — прервала ее Катрин Эврар, — у меня словно было предчувствие. Это он, несчастный, крикнул: «Впустите ее, пусть войдет!» Ах, — добавила она, всхлипывая, — от судьбы не уйдешь, — и повалилась на стул.

— Бедняжка! — прошептала Шарлотта, глядя на нее с состраданием. — Я и не думала, что такое чудовище можно любить.

— Что произошло между вами и гражданином Маратом, когда вы вошли? — спросил полицейский комиссар.

— Он такой урод, что я испугалась и остановилась на пороге.

«Это вы написали мне, что привезли новости из Нормандии?» — спросил он. «Да», — ответила я. «Подойдите и рассказывайте. Жирондисты в Кане?» — «Да». — «И их радушно приняли?» — «С распростертыми объятиями». — «Сколько их?» — «Семеро». — «Назовите их». — «Там Барбару, там Петион, там Луве, там Ролан, там…»

Он прервал меня: «Ладно, не пройдет и недели, как всем им отрубят голову».

Эти слова стали его смертным приговором самому себе. Я ударила его ножом. Он успел только произнести: «Ко мне, славная моя подруга!» — и испустил дух.

— Вы ударили его сверху вниз? — спросил полицейский комиссар.

— Я так стояла, что не могла ударить по-другому.

— И потом, — добавил полицейский комиссар, — если бы вы ударили плашмя, то могли бы попасть в ребро, и тогда удар не был бы смертельным.

— Кроме того, — с гнусной ухмылкой сказал капуцин Шабо, который тоже был здесь, — она, наверно, потренировалась заранее.