Чтение онлайн

Губы Александра изогнулись уголками вниз, и я поняла: он тоже борется со слезами.

— Да, это там, где отец провозгласил тебя царем.

При виде гимнасия солдаты, сопровождавшие нас, обменялись изумленными возгласами. Окруженное тенистыми рощицами здание протянулось более чем на два стадия [3] в длину; его портики были тщательно выбелены гипсом, из-за чего мерцали даже при лунном свете. Однако Октавиа-ну было не до красот местного зодчества.

— Повторим еще раз все, что я написал, — велел он.

Агриппа торопливо развернул свиток, дотоле спрятанный в складках его плаща, и проговорил:

— Сначала — о самом городе.

— А потом?

— О том, сколько жителей Александрии станут римскими рабами.

Октавиан резко мотнул головой:

— Ни одного.

Агриппа нахмурился.

— Твой дядя привез из Галлии сто пятьдесят тысяч мужчин…

— И что получил взамен? — пренебрежительно перебил его Юба. — Спартака. Восстание рабов, не оценивших блага, дарованные Римом.

— Верно. В мавзолее царицы достанет золота рассчитаться с каждым солдатом, сражавшимся за меня. На этот раз мы не станем платить рабами.

— А если солдаты потребуют женщин?

— Пусть покупают блудниц.

У самых ступеней гимнасия, где воины с тяжелыми щитами наперевес отсекли нас от народа живой стеной, я вдруг остановилась, не в силах двинуться с места.

— Что с тобой? — зашипел Александр.

Я была слишком напугана. Мне представилось, что случится, если Октавиану придет на ум поджечь это здание. Начнется столпотворение; мужчины устремятся на воздух, давя ногами упавших женщин и детей, а входы и выходы окажутся перекрыты римскими солдатами. Двери будут заперты точно так же, как в мавзолее матери. Я замерла у подножия длинной лестницы, и Агриппа шагнул ко мне.

— Не надо бояться. Если бы Цезарь желал вашей смерти, вас уже не было бы в живых.

«Ну конечно, — сообразила я. — Мы ведь нужны ему для триумфа». И пошла вслед за ярко-красной накидкой.

Внутри гимнасия при виде Октавиана тысячи горожан безмолвно рухнули на колени.

— Теперь понимаю, — саркастически заметил он, — чем Антония так привлекал Египет.

— Ты фараон, — вставил один из солдат. — Прикажи, и эти люди станут голыми танцевать на улицах.

— Я думал, они здесь и так это делают, — ухмыльнулся Юба, и на лице Октавиана впервые мелькнула улыбка.

Поднимаясь на высокий помост, я пыталась угадать, одинаково ли плохо нам с Александром в эту минуту. Отец рассказывал, как после битвы при Филиппах Октавиан велел перебить всех пленников до единого. Двое из них, отец и сын, взмолились о пощаде, но победитель велел оставить жизнь лишь одному из них: пусть, мол, сыграют в морру [4] . Старик отказался, сам попросил о казни. Девятнадцатилетний Октавиан лично расправился с ним, а когда оставшийся в живых сын захотел покончить с собой — насмешливо предложил ему свой клинок. Даже наш отец, не чуравшийся поля битвы, видел в его притязаниях на престол Цезаря одну лишь бессердечную одержимость.

Едва мы взошли на помост, как Октавиан воздел кверху руки (под его тогой блеснула незамысловатая кольчуга, и я снова подумала: может, найдется еще отважный александриец, готовый пожертвовать жизнью, лишь бы освободить Египет от ига захватчика) и произнес:

— Можете встать.

Озаренный факелами гимнасий наполнился гулом; тысячи тел одновременно распрямились. По всему периметру, возле каждого из окон и тяжелой кедровой двери рядами по семеро стояли солдаты — на случай бунта. Но люди просто поднялись молча, и стоило Октавиану заговорить, как они затаили дыхание, ожидая собственной участи. Когда он заявил, что на этот раз обойдется без порабощения, что город не понесет на себе вину правителей и что воины противника будут помилованы, то и тогда ни единый звук не нарушил мертвой тишины.

— Ибо Египет принадлежит не Риму, но лично мне, избранному потомку Птолемеев, — провозгласил победитель. — А я всегда защищаю свое.

Женщины в тревоге прижали к себе детей, смущенно поглядывая на мужчин, стоявших рядом. О жестокости Октавиана в Египте слагали легенды.

Наконец подал голос великий жрец Исиды и Сераписа:

— Он даже пощадил младших детей нашей царицы. Ура Октавиану Милосердному, царю над царями!

— Октавиан Милосердный! — подхватила толпа.

Потом кто-то бросил клич:

— Цезарь!

И стены гимнасия задрожали от согласного рева.

— Что они делают?! — прокричала я брату по-парфянски (уж этот-то язык Юба точно не мог понимать). — Зачем так орут его имя? Это захватчик!

— Теперь уже — освободитель, — с горечью произнес Александр.

— Но как же отец? — У меня защипало в глазах. — Цезарион и Антилл… Неужели никто не знает?

— Знают, наверное. Но сейчас они больше думают о себе.

Октавиан опять воздел руки, и вопли сразу оборвались. Агриппа выступил вперед и объявил о том, что роскошные виллы вокруг Сомы переходят отныне в собственность Рима.

— Статуи Клеопатры и Марка Антония уже были щедро выкуплены за две тысячи талантов. Любой из вас, кто пожелает сохранить какое-либо произведение искусства, а то и собственное поместье, пусть держит наготове сундуки с золотом.

— Вот это алчность! — сердито шепнула я. — Он заставит их оплатить даже булыжники под ногами.

— Зато Александрия останется невредимой. Мусейон, Библиотека…

— Ради кого? Ради чего? Эти римляне даже не говорят по-гречески!

Человеческая масса у наших ног ликовала. Даже те, кому предстояло внести в казну Цезаря две трети стоимости своих поместий, чтобы сохранить за собой то, что и так принадлежало им по праву.

Октавиан спустился с помоста, и жители Александрии, расступившись, незамедлительно расчистили перед ним дорогу.

— За мной! — грубо бросил Агриппа.

А мне еще раз подумалось: может, настало время? Может, сейчас кто-нибудь рискнет напасть на Октавиана? Отец не задумываясь отдал бы жизнь за такую попытку. Но мы беспрепятственно шли вперед среди полной тишины; перепуганные люди боялись даже пошевелиться. Заплакал чей-то младенец, и тут же в толпе кто-то крикнул:

— Да здравствует Цезарь!