Чтение онлайн

Твои записи, прогулка по улице, — вся твоя жизнь отражается в физических действиях. В том, как ты держишь плечи, говорит Энджел. Все это — творчество. Что бы ты ни делал собственными руками — ты всегда разбалтываешь историю своей жизни.

Внутри фляжки джин, того доброго качества, который приятно ощутить прохладной тонкой струйкой, стекающей по глотке.

Энджел рассказывает — вид вытянутых букв, всех, которые поднимаются над обычными прописными «е» или «х», — эти вытянутые буквы дают представление о твоей высшей духовной сущности. О твоем «сверх-я». Как ты пишешь «б» или «в», или как ставишь точки над «ё», — демонстрирует то, чем ты стремишься стать.

Все, что посередине, большая часть прописных букв, характеризует твое «я». Будь они сбитые в кучу и щетинистые, или же растянутые и округлые — это дает представление о тебе нормальном, повседневном.

Мисти вручает фляжку Энджелу, тот делает глоток.

И спрашивает:

— Ничего не ощущаете?

Строчки Питера гласят — «…именно вашей кровью мы сохраним мир для следующих поколений…»

Твои строчки. Твое творчество.

Пальцы Энджела отпускают ее. Уходят в темноту, и слышно, как расстегиваются змейки на сумке с фотоаппаратом. Его запах коричневой кожи отступает, а потом — щелчок и вспышка, щелчок и вспышка, когда он делает снимки.

Пальцы Мисти обводят надписи на стенах, гласящие — «…я сыграл свою роль. Я нашел ее…»

Гласящие — «…убивать всех — не моя работа. Исполнитель приговора — она…»

Чтобы боль выглядела подлинной, рассказывает Мисти, скульптор Бернини высекал набросок своего лица, прижигая себе ногу свечой. Когда Жерико писал "Плот «Медузы», он ходил в больницу, чтобы делать зарисовки лиц умирающих. Он приносил в студию их отрезанные головы и руки, чтобы изучить, как кожа меняет цвет при гниении.

Слышен удар в стену. Еще удар; простенок и краска вздрагивают под пальцами. Хозяйка по ту сторону снова пинает стену расшитыми лодочками, и цветы с птичками в рамках постукивают по желтым обоям. По разводам черной аэрозольной краски. Она кричит:

— Передайте Питеру Уилмоту, что за это дерьмо он сядет.

На заднем плане шипят и бьются волны океана.

Продолжая обводить пальцами твои строчки, пытаясь ощутить то, что чувствовал ты, Мисти спрашивает:

— Вы слышали когда-нибудь о местной художнице по имени Мора Кинкэйд?

Энджел отзывается по ту сторону фотоаппарата:

— Немного, — и щелкает затвором. Говорит:

— Это не Кинкэйд связывали с синдромом Стендаля?

А Мисти отпивает еще один обжигающий глоток со слезами на глазах. Спрашивает:

— Она что, умерла от него?

А Энджел, не переставая делать снимки, смотрит на нее в видоискатель и командует:

— Смотрите сюда, — говорит. — Что вы там рассказывали про профессию художника? Про анатомию? Улыбнитесь так, как должна выглядеть настоящая улыбка.

ПРОСТО ЧТОБ ТЫ ЗНАЛ — как это мило. Сегодня День независимости, и в гостинице битком. Пляж переполнен. В вестибюле тесно от летних людей, все они толкутся туда-сюда, ждут, когда на континенте запустят фейерверк.

У твоей дочери, Тэбби, оба глаза залеплены пластырем. Она вслепую нащупывает и прошлепывает путь сквозь вестибюль. Шепчет от камина до конторки:

— …восемь, девять, десять… — считая шаги от одного ориентира до другого.

Летние чужаки чуть подскакивают, пугаясь ее ручонок, хватающих на ощупь. Они улыбаются ей, стиснув губы, и отступают в сторону. Эта девчонка в выцветшем летнем платье в розово-желтую клетку, с волосами, стянутыми желтой лентой на затылке, — типичное дитя острова Уэйтензи. С розовой помадой и лаком для ногтей. Играющая в какую-то милую старомодную игру.

Она натыкается ладонями на стену, ощупывает картину, проводит пальцами по книжному шкафу.

Снаружи вестибюльных окон — вспышка и хлопок. Фейерверк выстреливает с континента, вздымаясь дугой и направляясь к гостинице. Будто гостиница под обстрелом.

Большие кольца желтого и оранжевого пламени. Красные огненные шары. Хлопок всегда доносится позже, как гром после молнии. А Мисти подходит к своей малышке и сообщает ей:

— Солнышко, началось, — говорит. — Открывай глаза и давай смотреть.

Не отклеивая пластырь с глаз, Тэбби отвечает:

— Мне нужно изучить комнату, пока все здесь.

Ощупывая дорогу от незнакомца к незнакомцу, — все они застыли и смотрят в небо, — Тэбби считает шаги к двери в вестибюле и к парадному крыльцу за ней.

К ВАШЕМУ ПЕРВОМУ НАСТОЯЩЕМУ СВИДАНИЮ, вашему с Мисти, ты натянул для нее холст.

Питер Уилмот и Мисти Клейнмэн присели на свидании в густых травяных зарослях пустыря. Летние пчелы и мухи кружат вокруг них. Рассевшихся на клетчатом одеяле, которое Мисти принесла из дому. Мисти выпрямила ножки коробки с красками из светлого дерева под пожелтевшим лаком, с медными уголками и шарнирами, потускневшими почти до черноты, чтобы из нее вышел мольберт.

Если ты и так помнишь все эти вещи, пропускай.

Если помнишь, травы были так высоки, что тебе пришлось утоптать их, смастерив гнездышко под солнцем.

Был весенний семестр, и у каждого на кампусе будто возникла все та же идея. Сплести проигрыватель для компактов или компьютерный терминал из одних только травинок и палочек, здесь произрастающих. Из корешков. Стручков. В воздухе стоял густой запах резинового клея.

Никто не натягивал холстов, никто не рисовал пейзажей. В них не было изюминки. Но Питер уселся под солнцем на том одеяле. Расстегнул куртку и задрал подол своего мешковатого свитера. А внутри, загораживая его живот и кожу груди, оказался чистый холст, прибитый к растяжке.

Вместо крема от загара ты втер карандашный графит под глазами и вдоль переносицы. Большим черным крестом посреди лица.

Если ты сейчас это читаешь, значит, ты пробыл в коме Бог знает сколько. И этот дневник уж точно тебе не наскучит.

Когда Мисти поинтересовалась, зачем ты тащил холст под одеждой, так засунув его под свитер…

Питер ответил:

— Чтобы убедиться, что он подойдет по размеру.

Ты ответил.

Если ты в курсе, то помнишь, как жевал стебелек травы, помнишь его вкус. Мускулы твоей челюсти выпячивались, резко очерчиваясь то с одной стороны, то с другой, пока ты его прожевывал так и эдак. Ты копался одной рукой в траве, выбирая куски гравия и комки земли.